Дмитрий Геннадьевич Сафонов 
Энские истории

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=24393516
Аннотация

«Не входите в подъезд, а то вас может стошнить. В застоявшемся полумраке лежит мое большое, пока еще мягкое и податливое, не успевшее остыть тело. Повернутые носками внутрь ноги с неестественной старательностью вытянуты. Одну руку я выбросил вверх и слегка вбок, а вторая лежит как придется, ничуть не смущаясь неловкостью позы. В голове у меня — здоровенная дыра; волосы слегка опалило пороховым пламенем (в упор бил! контрольный выстрел — по всем правилам душегубской премудрости!); на стене, густо выкрашенной в стандартный зеленый цвет — крупные вязкие капли крови. Черная липкая лужа вокруг головы подернулась глянцевой пленкой и угольно блестит в свете жиденьких лучиков, пробивающихся сквозь щели в дверном проеме. Бр-р-р! Зрелище не из приятных! Не входите в подъезд, а если уж вошли, то бегите тотчас прочь отсюда, звоните в милицию, вызывайте самую скорую (или самую медленную — все равно поздно) помощь, кричите от ужаса, плачьте, блюйте за углом, падайте в обморок, но делайте хоть что-нибудь! Хоть что-нибудь, лишь бы я проснулся, потому что этого не может быть на самом деле! Нет! Я просто сплю… Сплю и никак не могу проснуться… Надо постараться, поднатужиться изо всех сил… Ну же!..»

Дмитрий Сафонов
Энские истории

Внимательнее приглядывайтесь к тем, кто вас окружает — это чертовски увлекательное занятие: люди не так просты, как может показаться на первый взгляд.

Коловращение

Не входите в подъезд, а то вас может стошнить. В застоявшемся полумраке лежит мое большое, пока еще мягкое и податливое, не успевшее остыть тело. Повернутые носками внутрь ноги с неестественной старательностью вытянуты. Одну руку я выбросил вверх и слегка вбок, а вторая лежит как придется, ничуть не смущаясь неловкостью позы. В голове у меня — здоровенная дыра; волосы слегка опалило пороховым пламенем (в упор бил! контрольный выстрел — по всем правилам душегубской премудрости!); на стене, густо выкрашенной в стандартный зеленый цвет — крупные вязкие капли крови. Черная липкая лужа вокруг головы подернулась глянцевой пленкой и угольно блестит в свете жиденьких лучиков, пробивающихся сквозь щели в дверном проеме. Бр-р-р! Зрелище не из приятных! Не входите в подъезд, а если уж вошли, то бегите тотчас прочь отсюда, звоните в милицию, вызывайте самую скорую (или самую медленную — все равно поздно) помощь, кричите от ужаса, плачьте, блюйте за углом, падайте в обморок, но делайте хоть что-нибудь! Хоть что-нибудь, лишь бы я проснулся, потому что этого не может быть на самом деле! Нет! Я просто сплю… Сплю и никак не могу проснуться… Надо постараться, поднатужиться изо всех сил… Ну же!

* * *

Я очнулся от того, что кто-то закричал. «Наконец! Хоть один человек нашелся: бросил мне свой крик, как спасительное бревно под ноги утопающему в стремительном водовороте; оттолкнувшись, я выплыл на поверхность, разрывая отяжелевшей головой клочья сонной пены. Спасен!»
Я открыл глаза, и сознание моментально вернулось на привычное место — точно не знаю, где оно находится.
Судя по тому, что мой рот был широко открыт, а мышцы под нижней челюстью свело тряской судорогой — стало быть, и крик тоже был мой. Вот только голоса собственного не узнал. Ну так во сне же — чего не бывает?
Я отдышался, вытер пот со лба. Одна соленая струйка, ловко выскользнув из-под руки, прыгнула в уголок левого глаза: пришлось его зажмурить. Заимствованная у щеки кожа дернулась вверх; втянутый со свистом воздух остудил оскаленные зубы, растревожив давнишнее дупло. Зуб мудрости с огромным дуплом — глупо! Нет в этом никакого символа!
Осторожно потрогал дупло языком, царапаясь об острые края зубных развалин. Боль потихоньку тупела. Стало полегче.
Желая заглушить ее ноющие остатки, я машинально охлопал себя по карманам в поисках сигарет. Пусто. Потянулся к бардачку, пошарил в его объемистом брюхе, но и там ничего не было.
— Странно? Где же сигареты? — пробормотал я под нос.
— У меня, — раздался голос с заднего сиденья.
Для моих измученных нервов это было уже слишком. Я вздрогнул — так сильно, что ударил плечом себе в ухо, и быстро обернулся. Мальчик с белыми кудрявыми волосами смотрел на меня исподлобья. Солнце просвечивало сквозь его оттопыренные уши; на розовом фоне проступила частая сеть тонких фиолетовых жилок. Мальчик был голубоглазый, с белой нежной кожей. На вид ему было лет семь-восемь. Я никак не мог вспомнить, откуда он взялся. А может, сон продолжался? Все эта кошмарная жара — нельзя спать на солнцепеке!
— Ты куришь? — хрипло спросил я. Дурацкий вопрос, но ситуация очень к тому располагала.
Он лишь недовольно мотнул головой, не желая поощрять мою глупость словесным ответом. Я прокашлялся и собрался с мыслями. Откуда он взялся, этот мальчик?
— Тогда отдай мне сигареты, — сказал я, пытаясь хоть как-то оправдаться этим "тогда", придать хотя бы видимость смысла предыдущей фразе.
Мальчик протянул пачку — все так же молча.
Я достал сигарету и закурил, тупо уставясь прямо перед собой. Сделал несколько жадных затяжек и языком вытолкнул изо рта тягучий дым; сизые змейки, извиваясь, поползли вниз по груди.
Что это за мальчик? Откуда он взялся? Я еще раз глубоко затянулся и решительно повернулся назад: сейчас обо всем его спрошу. Но… Что за наваждение? Мальчик лежал на заднем сиденьи, подтянув колени к животу, и мирно спал. Прядь белых кудрявых волос, свесившаяся со лба, переливалась и блестела на солнце. Я хотел его окликнуть, растормошить, разбудить, но не стал — что-то подсказывало мне, что он все равно не проснется.
Я потер лоб и вышел из машины. Оказалось, что она стоит посреди большого поля. Точнее, посреди большого поля растет какой-то крупный кустарник, покрытый листочками, серебристыми с исподу, а рядом стоит машина. Видимо, я съехал с дороги и поставил ее в тени куста, но пока спал, неугомонное солнце перелезло через его гибкую верхушку и принялось поджаривать меня сверху.
Хотел сплюнуть, но во рту все пересохло. Фу-у-у! Ну и жара! Неудивительно, что приснился кошмар. В горле першило. Воды, к сожалению, у меня не было. Вообще никакой! Я полез в карман — посмотреть, сколько осталось денег: надо сесть за руль и доехать до ближайшего магазинчика, купить воды или квасу.
Из недр линялых потертых джинсов удалось добыть кое-какую мелочь и смятую десятирублевку. Хватит, чтобы утолить жажду. Встряхнув на ладони все свое нынешнее состояние, я заметил маленький листок бумаги, сложенный аккуратным квадратиком. Положил деньги обратно и развернул листок: там лежал плоский ключ и был записан адрес: улица Фруктовая, дом 24, квартира 32.
В этот момент со стороны дороги послышался надсадный гул мощных моторов, рассерженное шуршание широких шин по пересохшему шершавому асфальту и обрывки веселой мелодии, разбросанные ветром как попало, безо всякого порядка. Плавно покачиваясь, неспешно катились разноцветные фургоны передвижного цирка шапито. Я всматривался в распахнутые окошки, надеясь разглядеть за плескавшимися дешевыми занавесками беззаботные лица циркачей, но тщетно — скорее всего, во время переезда они просто спали, измученные частыми представлениями и бесконечными тренировками.
Я проводил взглядом этих вечных добровольных скитальцев и грустно улыбнулся им вслед. Совместимость несовместимого, постоянное непостоянство и твердая уверенность лишь в одном — в том, что ни в чем нельзя быть уверенным: все это было знакомо и мне. Давно уже знакомо.
Неожиданно все встало на свои места. Память вновь услужливо распахнула потайные дверцы в своих бесконечных лабиринтах. Я вспомнил, что со мной случилось, почему я здесь, и что следует делать дальше…

* * *

— Я родился в Энске. Энск — небольшой пыльный город в средней полосе России. Летом здесь жарко, зимой — холодно, осенью — грязно, а весной — невыносимо тревожно и тесно.
Я любил свой город, покуда были силы. Но уже к моменту окончания десятого класса я твердо знал, чего хочу — уехать отсюда во что бы то ни стало. Получив аттестат, я объявил, что отправляюсь в Москву — поступать в институт.
Отец с сомнением покачал головой, но все же согласился и даже дал мне сто двадцать рублей на расходы; мать вздыхала и две ночи подряд тихонько плакала, приводя в порядок мой невеликий гардероб. Наконец все рубашки были постираны, носки — заштопаны, испечен дорожный пирог (с капустой и с яйцами), и я с легким сердцем покинул родительский дом.
В институт поступил сразу. Правда, он оказался так себе — студенты не пользовались правом отсрочки от службы в армии. В общем, после первого курса я отправился исполнять священный долг и почетную обязанность гражданина СССР. Исполнял два года, а, вернувшись на "гражданку", уже не захотел возвращаться в институт. Служба в армии больше не грозила: значит, я не был связан необходимостью от нее спасаться. И тогда я пустился в "свободное плавание".
Пятнадцать лет я скитался по белу свету в поисках мифической "лучшей доли". Не нашел. Возможно, пятнадцать лет — слишком небольшой срок; а может быть, я совершил ошибку, ограничив территорию поисков пределами России. Так или иначе, пришлось убедиться на собственном опыте, что "на свете счастья нет…".
За это время моя трудовая книжка стала напоминать бульварный роман карманного формата — так много появилось в ней записей; руки, прекратив наконец обрастать новыми мозолями, не переставали при этом приобретать новые навыки. Кем я только ни был и чем я только ни занимался! Но, по крайней мере, двух вещей я точно никогда не делал. В обоих случаях запрет действовал на подсознательном уровне: его нарушение неизбежно привело бы к потере свободы. Я не вступал в конфликт с законом и не пытался обзавестись семьей. Напротив, за эти пятнадцать лет я потерял двух последних родных мне людей — отца и мать: человечество превратилось просто в сборище посторонних.
Отец мой был каменщиком; он погиб на стройке первого и пока единственного в Энске шестнадцатиэтажного дома. Будучи, по обыкновению своему, на исходе рабочего дня основательно пьяным, он весьма неосторожно ступил на незакрепленную балку. Итог был печальным (как раз заканчивали последний этаж) — ни до, ни после него никто в Энске не падал с такой высоты. Это трагичное обстоятельство позволило председателю профкома, распоряжавшемуся похоронами, с прямодушным цинизмом утверждать, что отец погиб, находясь на вершине своей карьеры.
Весть о смерти отца настигла меня с опозданием почти на две недели. Помнится, в то время я был в Западной Сибири: работал вахтовым методом на буровой. Писем домой я почти не писал; лишь иногда давал телеграммы, переменяя места работы и жительства.
Когда я приехал в Энск, земля на отцовской могиле уже высохла и просела. На кладбище было тихо и пустынно. Я выкурил сигарету и решил, что просьба матери вкопать рядом с могилой небольшую скамеечку — не что иное, как сентиментальная блажь: кто захочет провести в столь унылом месте больше двух минут? (Ровно столько требовалось, чтобы стереть с приземистого обелиска, сваренного из листов нержавейки, многочисленные известковые пятна вороньего помета — сразу за оградой погоста начиналась городская свалка.)
В честь моего приезда мать устроила торжественный обед: радость долгожданной встречи с сыном блестела в ее глазах, многократно преломляясь в каплях невысохших слез, вызванных кончиной супруга. Но победила все-таки жизнь. Немногочисленные приглашенные соседи, выпив по паре стопок — и за здоровье сына, и за упокой души отца — принялись наперебой вспоминать какую-то ерунду. Особенно ценились воспоминания, имевшие больший срок давности. "Ну, вы-то наверняка этого еще не застали, а вот я…" или"…это было лет за пять до того случая, о котором вы сейчас рассказали…" и все в таком духе. А одна расплывающаяся тетка выдувала из множества ниспадающих друг на друга подбородков примерно следующее:
— Ну вот, теперь-то, когда сын приехал, вам, Светлана Александровна, полегче будет… Сможете, наконец, долги отдать…
Мать виновато улыбалась и опускала глаза…
Я сбежал через три дня. Больше вынести не смог. Оставил на зеркале в прихожей все деньги, что имел с собой, за вычетом суммы, необходимой на обратный билет, и рано поутру, едва начало светать, на попутной машине уехал из города.

* * *

— Мать умерла через четыре года от рака груди. За это время у меня накопилась целая связка писем от нее: она посылала их просто так, не надеясь на ответ. Я никогда их не перечитывал, но и выбросить почему-то не мог: таскал всюду с собой в коробке от зимних ботинок, купленных по случаю на барахолке в Тынде.
Когда вдруг ее письма перестали догонять меня (а они меня рано или поздно все-таки догоняли, как свернутая газета — верткую муху, потому что авиапочта неизменно оказывалась проворнее), я почувствовал неладное — словно бы стало чего-то не хватать.
Потом уже я получил известие об ее смерти. Писала все та же толстая тетка: инфаркт, инсульт, ишемия и гипертония никак не могли договориться между собой о том, кто из них поставит завершающую точку в этой никчемной ленивой жизни.
Позже мне стала понятна причина, заставившая тетку хлопотать: когда я приехал, она меня уверяла, что мать осталась ей должна за свои же собственные похороны (??). Не желая спорить, я деньги вернул — профанация сыновнего долга.
И остался совсем один.

* * *

— Я уладил все дела и вступил в наследство, состоявшее из маленькой квартиры, скрипучей полутораспальной кровати и покосившегося шкафа с треснутым зеркалом; отдал деньги всем, кто утверждал, что был семейным заимодавцем; поставил на родительскую могилу общий памятник из серого гранита и ажурную ограду из заостренных прутьев. Ограда плотно охватывала цементный цоколь: так, что места внутри нее больше не оставалось, даже для меня — я собирался навсегда уехать из Энска.

* * *

— Может быть, это лишнее? Видимо, не стоило мне об этом рассказывать… Вряд ли это имеет хоть какое-нибудь отношение… Но, честно говоря, я так запутался… Я уже ничего не понимаю…
Сидевший напротив черноволосый красавец снисходительно улыбнулся. Несколько долгих мгновений он молча смотрел на меня. Так смотрят на безнадежно больных. Затем он как-то ободрительно и в то же время одобрительно — чертова путаница, она проникла всюду, она уже и в словах, и в мыслях! — кивнул и мягко сказал:
— Не волнуйтесь. Я попытаюсь помочь. Вы очень ярко и красочно обрисовали декорацию. Теперь настал черед действующих лиц. Героев, если можно так выразиться, — он сплел длинные тонкие пальцы и противно хрустнул ими. Меня передернуло. Должно быть, я даже поморщился, потому что он опять улыбнулся — на этот раз понимающе, расцепил пальцы и принялся крутить на мизинце перстень с крупным бриллиантом.
— Вы знаете, — я старался говорить медленно, не частить, но ничего не получалось — снова начинал волноваться и сбивался на малопонятную скороговорку. — Это наваждение. Просто бред какой-то. Словно во сне, но только сон не может повторяться в таких подробностях. Я каждый раз будто просыпаюсь, но потом оказывается, что все еще сплю. И потом, эти совпадения во времени. Точнее, несовпадения… Ну, в общем…
Он ласково потрепал меня по руке:
— Успокойтесь. Хотите немного коньячку?
Я дрожал, как в лихорадке.
— Да, пожалуйста. Это должно помочь.
Он встал, подошел к столу, щедро плеснул в стакан янтарную жидкость:
— Вот. Наилучшее лекарство. Обладает массой побочных эффектов, зато не имеет противопоказаний, — посмотрел коньяк на свет, понюхал. — Не самый хороший, но, по крайней мере, настоящий. Это не разбавленный спирт, настоянный на коре дуба и подкрашенный чаем. Можете смело пить.
Я машинально последовал его совету. Коньяк мягко обжег пищевод и улегся в желудке приятной тяжестью. Но почти сразу же, в ту же самую минуту, когда спасительное опьянение стало нежно захлестывать измученные внутренности трещавшей по швам черепной коробки, странная, неизвестно откуда возникшая тревога поселилась в моем мозгу тупой болезненной занозой. "Коньяк? Почему коньяк? Его не должно быть! Откуда здесь мог взяться коньяк? Все еще больше запуталось!"
— Коньяк! — жалобно проскулил я, мотая головой.
Незнакомец понял мои слова совершенно иначе.
— Конечно, конечно, — он склонился в услужливом полупоклоне и налил еще полстакана. Черный смокинг и бабочка делали его похожим на официанта.
Я потер глаза, всхлипнул и выпил. На этот раз стало получше. Озноб унялся; члены, сведенные судорогой, обмякли. Я почувствовал, что могу теперь не торопиться. Достал из кармана сигареты, закурил. С наслаждением выпустил дым тонкой струйкою. (Я бы не смог курить в темноте; мне нравится наблюдать за своим дыханием, овеществленным табачным дымом. Из всех удовольствий, получаемых от курения, эстетическое занимает далеко не последнее место.)
— Ну вот, — я уселся поудобнее и приготовился продолжить рассказ. — Я уже совсем собирался уехать из Энска, как вдруг однажды, совершенно случайно, встретил на улице Серегу Сундукова.

* * *

— С Серегой мы вместе учились в школе. Можете проявить смекалку и попробовать угадать, какая у него была кличка. Ну, разумеется, Сундук.
Хотя, на мой взгляд, он этого не заслуживал. Громоздкое, громко хлопающее, но в целом абсолютно безобидное, не имеющее никакого отрицательного оттенка слово Сундук никоим образом не могло охарактеризовать его мерзкую и подлую натуру. Точно так же можно было называть его Графом, Принцем или Ангелом. Сутулый, длиннорукий, с жесткими светлыми волосами, голубыми водянистыми глазами и отвратительно бледный — той прозрачной зеленоватой бледностью, которая бывает у обильно менструирующих девочек, он всегда смотрел исподлобья, злобно стиснув кривые узкие зубы, и что-то негромко бормотал себе под нос.
Сундук учился на два года старше меня. Одноклассники его не любили. Хуже того — они его не замечали. Не хотели замечать, и это его бесило. Желая выместить на ком-нибудь свою постоянную злобу, он спускался этажом ниже, где проходили занятия у младших классов, и, наметив себе жертву, принимался с наслаждением мучить ее.
Чтобы придать избиению хотя бы видимость поединка, а себе — добавить толику мнимой доблести, Сундук неизменно выбирал в жертвы мальчиков покрупнее. Я, на свою беду, был довольно рослым ребенком. Когда я учился в четвертом классе, а Сундук — в шестом, он однажды подошел ко мне на перемене и потребовал "жевачки". В те годы достать в маленьком провинциальном городке хотя бы пластинку жевательной резинки было абсолютно нереально. Сегодня героин купить легче, чем тогда — какой-нибудь "Орбит" или "Ригли". Сундук мне явно льстил, полагая, что между мной и, как он выражался, "жевачкой", может быть что-то общее. Одет я был весьма скромно, но (стараниями матери) очень аккуратно, что для Сундука являлось (следуя непостижимой для меня логике) несомненным признаком материального достатка. Где-то там, на мутном мелководье его сознания, чистота ассоциировалась с почти что неприличным богатством. Конечно, я промямлил нечто вроде: "А где я ее возьму?" и моментально получил поддых. "Я буду бить тебя каждый день, пока не принесешь", — прошипел Сундук.
Скверный мальчишка старался сдерживать свое обещание. Следующие два года прошли в напряженном соревновании: я, призвав на помощь всю свою изобретательность, пытался пересидеть невыносимо долгую перемену, затаившись где-нибудь в укромном уголке, а он — движимый черной злобой, булькавшей в его грязной душонке подобно густому зловонному вареву, искал меня повсюду, заглядывая даже в женский туалет. Борьба шла с переменным успехом.
Все разрешилось само собой, когда я перешел в шестой класс. Вернувшись после летних каникул в школу, я обнаружил, что стал заметно здоровее сверстников. Это вселило в меня уверенность, что теперь я смогу дать отпор своему убогому мучителю. Я ждал, когда же он спустится на наш этаж, и уже начинал показывать признаки нетерпения. Через неделю занятий мизерный запас добродушия, накопленный им за три летних месяца, проведенных у бабки в далекой глухой деревне, иссяк, и Сундук наконец объявился.
Я не собирался никуда прятаться; стоял, выделяясь из толпы одноклассников, громко говорил и весело смеялся. Внезапно я почувствовал на себе чей-то липкий взгляд и обернулся. Чуть в отдалении стоял Сундуков; слюна пузырилась в уголках его щелевидного рта. Но я даже не тронулся с места и не отвел глаза. Сундук постоял, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, но близко подойти не решился: он почему-то за эти два года не вырос ни на сантиметр. Мне ужасно хотелось хорошенько наподдать ему; я был готов к драке — но я не был готов напасть первым.
Видимо, Сундук это прекрасно понял; он повернулся и медленно ушел, праздно загребая ногами разнообразный хлам, валявшийся на полу: скомканные бумажки, стержни, обломки авторучки и разрезанный на две части ластик.
Больше он никогда не подходил ко мне; напротив, при случайной встрече отводил глаза и нарочито принимался насвистывать некое фальшивое подобие мелодии: настолько принужденно, что я не мог даже разобрать, в мажоре он свистит или в миноре.

* * *

Незнакомец ощерился в довольной усмешке. Часовые стрелки его маленьких черных усов вздрогнули и, подталкиваемые пухлыми алыми губами, погнали время вспять: без двадцати четыре, без четверти три, без десяти минут два.
— Как вы его, однако, — он сладострастно зажмурился. — Мерзавец, — и причмокнул от удовольствия. — Полагаю, с тех пор господин Сундуков не сильно изменился. Люди вообще мало меняются. Еще и почитают это за добродетель. Желая сделать приятное, говорят друг другу: "Дорогая, а ты все та же, что и десять лет назад…". По-моему, весьма сомнительное достоинство…
— По-моему, тоже, — поспешно согласился я.
— Да-а-а, — некоторое время он сидел в задумчивости. Я молча курил.
— Ну так и что же этот Сундуков? — внезапно встрепенувшись, спросил он.
— Сундуков? — переспросил я. — Да, собственно, из-за него-то все и началось…

* * *

— Я уже совсем было собрался уехать из Энска. Вообще-то, я не планировал сделать это в какой-то определенный день: уехать можно когда угодно, в любое время. Взять билет на ближайший поезд не составляет труда, автобусы с автовокзала уходят по расписанию, а если хочется убраться поскорее — к твоим услугам аэропорт в тридцати километрах от города: Энск делит его с другим районным центром.
Я вышел из дома, чтобы купить сигарет. В ближайшем ларьке таких, как я хотел, не было, и я решил немного прогуляться. Был вечер, самое его начало. Асфальт торопился избавиться от тепла, накопленного за день. Легкий ветерок осторожно бегал по остывающим улочкам. Сидевшие за пластмассовыми столиками летнего кафе мужчины с пыльными помятыми лицами осипшими голосами деловито осведомлялись, есть ли ДЕЙСТВИТЕЛЬНО холодное пиво, и в этом вопросе слышалась затаенная надежда. Полноватая продавщица (она же официантка по причине малости заведения) с мокрыми кругами пота под мышками безжалостно отчеканивала: "Не успевает охлаждаться. Разбирают быстро." Для порядку вздохнув, мужчины брали какое есть, предварительно перетрогав все лежащие в холодильнике бутылки, выискивая чуть более прохладную.
Я подошел к прилавку и стал выбирать сигареты. Внезапно — как когда-то давно, в детстве — я почувствовал на себе чей-то липкий взгляд. Конечно, это был Сундук. Я-то узнал его сразу. Он почти не изменился, разве что чуть-чуть располнел.
Некоторое время он пристально смотрел на меня, изучая и сопоставляя увиденное с уже имеющимися в его скудной памяти образами, а потом спросил:
— Старик, неужели это ты?
Я знал два варианта ответа. Оба — одинаково глупые, как и сам вопрос. Я выбрал первый — потому, что не привык врать:
— Да, Сундук. Это я.
Он встал, подошел ближе и протянул руку — вялую и холодную, как дохлая рыба. Я осторожно обхватил ее двумя пальцами и слегка встряхнул.
— Сколько лет, сколько зим, — расплылся он в приторной улыбке.
— Не усложняй. Поровну — и тех, и других, — оборвал я его, — ненавижу банальности.
— Давай выпьем. За встречу, — сразу предложил он.
Тактически это был абсолютно правильный ход. К алкоголю я всегда испытывал почтительное отношение. Почтение подкреплялось точным знанием нормы: шестьсот пятьдесят грамм, если без пива. Выпить хотелось. Даже с Сундуком — больше-то никто не предлагал. Я малодушно согласился и кивнул:
— Пойдем ко мне.
— А-а-а… Ну… Ты ж теперь один, — сказал он как-то осторожно, словно бы я сам об этом не догадывался. И сразу же — подчеркнуто бодро, — я возьму. "Столичной", да? Парочку? У тебя есть чем закусить?
В соседнем магазине мы купили колбасы, сыра, две банки шпротов. Дома, я знал, оставались соленые огурцы — мать заготавливала. Еще прошлой осенью.
В общем, мы пришли в пустую квартиру и начали пить. Быстро опьянели (пить водку в такую жару — это ж самоубийство!). Лед взаимной неприязни начал таять. Вскоре мы уже хлопали друг друга по плечам и говорили с надрывом: "А ты помнишь?.."
Он спросил меня, что я собираюсь делать дальше. Я махнул рукой:
— Уеду. Что мне здесь делать? В этом городе меня никто и ничто не держит.
— И что, у тебя совсем никого не осталось? — спросил он. Интонация подразумевала: "Ты вспомни хорошенько, может все-таки кто-то есть?"
— Нет, — мрачно отрезал я. — Совсем никого.
Сундук будто повеселел, услышав это.
— Давай помянем, — он призывно наклонил бутылку.
— Давай.
Мы молча выпили еще по одной.
— А я вот тоже, понимаешь, с женой развелся, — кусочком черного хлеба он подцепил пару шпротин и закинул в рот. — Стервой оказалась. Да-а-а! — смачно протянул он. "Да кто ж с тобой согласится жить?" — подумал я, но перебивать не стал. — Нашла себе, понимаешь, богатого… Он ей в отцы годится… Зато богатый! — Сундук махнул рукой. Мы закурили…

* * *

— И вот тут, собственно, все и началось. Здесь — начало истории. А то, что я вам до этого рассказывал — неважно. Наверное…
Незнакомец в смокинге выгнул пушистые соболиные брови в крутую дугу:
— Кто знает, что на самом деле важно, а что — нет? Трудно определить. В конце концов, важно все то, что мы сами считаем важным, не правда ли?
Если бы не коньяк, я бы не знал, что и подумать: то ли это — глубокая мысль, то ли — бессмысленная тавтология. Как всегда, алкоголь явился спасительным амортизатором.
— Да, вы правы. Я сейчас маленько выпил, но соображаю четко. А тогда я был пьян, и не почувствовал никакого подвоха… Сундук сказал…

* * *

— Ребеночек у нас. Восемь лет ему. Между прочим, твой тезка. Так вот она, — тут Сундук витиевато выругался, — не разрешает мне видеться с мальчиком. А сын меня любит… И я его — тоже, — добавил он, опустив глаза, и, по-моему, даже всхлипнул.
— Ну так… Ты разберись с ней, — неуклюже посоветовал я, не вполне понимая, что имею в виду. Казалось бы, возраст и богатый опыт должны подразумевать некоторое наличие житейской мудрости… (Но скажу вам по секрету — это не так. Ни хрена я не смыслю ни в женах, ни в детях.) — Ну, там… Поговори… Что это такое? Это же твой ребенок…
Сундук скривился:
— Да она меня и близко к дому не подпускает. Ты знаешь, кто ее новый муж? А-а-а, вот то-то и оно! Он — один из самых влиятельных людей в Энске, Илья Ефимович Квасной. Это тебе легко — приехал, уехал… И поминай, как звали. А мне здесь жить. Всю оставшуюся жизнь!
Я тупо уставился в пепельницу, полную окурков, мучительно соображая, чем еще, кроме глупых советов, я могу помочь Сундуку.
— Слышь, Серега! — и поймал себя на мысли, что в первый раз назвал его по имени — наверное, потому, что в нем появилось что-то человеческое… Оказывается, он тоже может любить и страдать. Ведь поди ж ты — у него и сын есть! А у меня и жены-то нет! — Серега! — тут я позорно икнул, но сразу же взял себя в руки. — Серега! Это дело так оставлять нельзя! Сын — это сын! Это мужчина! Наследник! Продолжатель фамилии! Серега, ты должен… — я не знал, чего он должен. Я подыскивал слова, — ты, Серега, обязательно должен…
Зато у Сундука голова работала получше моей:
— Старик! Я один не смогу. Понимаешь? Тяжело одному. Друг нужен!
Одну руку я широко простер перед собой, а второй с размаху ударил в грудь — так, что перехватило дыхание — и снова икнул.
— Ик! Серега! Если тебе нужна моя помощь, я всегда! Ты знаешь, между нами разное бывало, но если такое дело… Я готов!
У него как-то залоснились глаза. Сундук крепко обхватил меня за шею и прижался своим лбом к моему:
— Спасибо, старик! Я всегда знал, что на тебя можно положиться. Если ты и вправду хочешь помочь, то давай сделаем так… — он отодвинулся от меня, подцепил вилкой розовый кружок докторской колбасы и положил на хлеб: тонкая полоска шкурки, свисая, болталась, когда он принимался оживленно жестикулировать. Я, как завороженный, уставился на эту шкурку и уже не отводил от нее взгляд. Видимо, она была последним предметом, на котором могли улечься остатки моего внимания. Сундук бубнил, словно через подушку, — давай сделаем так. Сейчас, один хрен, лето, — я послушно кивал. — Все равно ведь — каникулы, — я снова соглашался. — Он в школу не ходит. Гуляет рядом с домом — мать его далеко не отпускает. Завтра я все подготовлю. Куплю билеты, и поедем мы с ним в круиз. По Волге. Прям до Астрахани, а? Здорово? А ты — ты ведь и так и так уезжаешь, правда? — я с коротким мычанием боднул воздух перед собой. — Ты послезавтра, с утречка — подъедешь и заберешь его. Привезешь ко мне. Согласен?
— Как это — подъеду? — и хотя я еще не до конца утратил способность мыслить, но мыслил явно не в том направлении, размениваясь на никчемные подробности. — На чем?
— Я тебе дам машину. У меня есть — "копейка", — отвечал Сундук. — Старая, но ездит. Ты подъедешь к дому, он тебя увидит, сядет в машину. А ты — привезешь его ко мне. И все. А мне там появляться нельзя. Вилы! — Сундук состроил из пальцев "козу" и ткнул себя в горло. Это меня окончательно убедило.
— Конечно! — с готовностью подтвердил я. — Вилы! — и тоже ткнул его в горло. Он закашлялся.
И ничего мне не показалось странным, кроме одного: почему мы выпили вроде поровну, а он соображает куда лучше меня? А я, соответственно — куда хуже его? Поэтому я снова налил — в тщетной надежде уравнять градус — и предложил:
— Давай! За здоровье твоего сына!
Я не помню, как уснул…

* * *

Но помню, как проснулся. Сундука в квартире не оказалось, зато в холодильнике я нашел пиво: и то и другое было приятно. Я принялся восстанавливать из отдельных обрывков цельную картину нашего вчерашнего разговора — и не смог. Не получалось. Правда, общий настрой был понятен — сработала эмоциональная память. Наконец мне удалось сформулировать несколько частных положений: 1)Сундук — тоже человек, 2)Сундук — глубоко несчастный человек, 3)я могу чем-то помочь Сундуку.
Напившись пива, я снова уснул и проспал до самого вечера…

* * *

— Готов с вами согласиться: человек, дважды просыпающийся в течение одного и того же дня — лентяй и бездельник. Но то было вчера! А сегодня? Сегодня я потерял счет своим пробуждениям! Но это ладно, полбеды. Просыпаться — не так уж и страшно. Но тот ужас, который предшествует засыпанию… Это и не засыпание вовсе! То есть, не то, чтобы постепенно, мягко, с нежными фантазиями… А все, знаете, с кровью, с кошмарами… Я хочу от этого избавиться — и не могу! Ничего не получается. Что же делать?
Незнакомец озабоченно покачал красивой головой и выстукал на крышке стола какой-то стремительный марш. Он был похож на героя-любовника из классического немого кино: этакий псевдоиспанский тип — бездонные миндалевидные глаза, тонкий нос с благородной горбинкой, пухлые чувственные губы, тоненькие острые усики и черные густые волосы, зачесанные назад и щедро набриолиненные. И наряд был соответствующим: сидящий по фигуре смокинг, ослепительно белый пластрон, изящная бабочка и в петлице — алая роза, источающая слабый аромат восточных пряностей.
Честно говоря, незнакомец выглядел несколько странно. Если бы он вздумал ходить по улицам Энска совершенно голым, то привлекал бы куда меньше внимания. И все же в его облике не было ничего надуманного или фальшивого: все настоящее и отличного качества, начиная от негромко похрустывающих крахмальных манжет и заканчивая чистейшей воды голубоватым бриллиантом на мизинце.
— Не торопитесь. Продолжайте свой рассказ. Уверяю вас, мы найдем выход! — мне понравился тот мягкий, даже немного ласковый тон, которым он произнес эти слова. Это подействовало не хуже коньяка.

* * *

— Вечером меня разбудил Сундук. Он долго звонил в дверь, затем с грохотом ввалился в квартиру и, размахивая руками, стал громко говорить:
— Старик, ты не забыл, о чем мы с тобой вчера договорились? А? Помнишь? Права у тебя есть, вот доверенность, — он помахал перед моим носом форменным бланком, сложенным вдвое, — машина стоит во дворе, — подвел меня к окну и ткнул пальцем в помятую крышу красной "копейки", — видишь?
— Угу, — пробурчал я в ответ.
— Вот ключи, — Сундук вынул связку, зачем-то позвенел ею и положил на стол. — Вот еще один, — он достал желтый плоский ключ и положил рядом со связкой. — От квартиры, куда ты должен привезти мальчика. Вот адрес, — он написал на листке печатными буквами, — улица Фруктовая, дом 24, квартира 32. Это на окраине города. Место тихое, дом идет под снос, половина жильцов уже получили новые квартиры и выехали… Короче, там довольно безопасно. Теперь слушай план. Завтра, в десять часов утра, ты должен подъехать к дому Ильи Ефимовича Квасного. Дом стоит в Черной Грязи — это пригород Энска, километрах в пятнадцати отсюда. Ты его сразу узнаешь — трехэтажный особняк из красного кирпича под железной крышей. Вокруг дома — высокая ограда. Ты у ворот не стой, а проезжай чуть подальше, в сторону придорожного магазинчика. Там остановись и жди мальчика: он придет покупать какую-нибудь сладость. Вот его фотография, смотри не перепутай, — Сундук достал смятую карточку. На ней белобрысый кудрявый мальчишка широко улыбался, обнажая крупные редкие зубы. — Мать поит его грейпфрутовым соком, который делает сама — считает, что это полезно для здоровья. А он же горький, этот сок! Вот сын и выпрашивает в качестве награды за выпитую бутылочку какую-нибудь конфету или там… — Сундук замялся, — "жевачку".
Я понимающе кивнул:
— Узнаю папашину породу.
— Ну ладно тебе, — отмахнулся Сундук. — Все не можешь забыть? Ты, главное, не опоздай. Будь там ровно в десять. Он уже в курсе, сам к тебе сядет. Особенно не светись — машина-то приметная. Красная. Вези его сразу на Фруктовую. Я приеду часов в двенадцать — раньше никак не могу, дела, — он развел руками. — Нужно встретить в аэропорту одного хрена из Москвы. Самолет прилетает в десять, пока то да се, до города — тридцать километров, пока его устроишь — в общем, раньше двенадцати не успеваю.

* * *

— «Хрена из Москвы»? — оживился незнакомец.
— Ну да, — попытался оправдаться я. — Это Сундук так сказал. А я просто повторил. Вы уж не сердитесь.
— Я не сержусь, — миролюбиво отозвался красавец-брюнет. — Я удивляюсь. Ни одного верного слова. Во-первых, я не "хрен", а во-вторых — вовсе не из Москвы. Ну да ладно. Примитивный ум нуждается в простых определениях. Пусть так. Так что же, раньше двенадцати он не успевал?
— Нет! — тут уж настал мой черед оживиться. — Мало того, он приехал гораздо позже! Вы понимаете? Это очень важно! Самолет опоздал на полтора часа! Но ведь и я опоздал! Не знаю, как это получилось. Не могу объяснить!
— Интересно! — незнакомец плотоядно потер ладони. — Расскажите-ка поподробнее! Как было дело?

* * *

— Водитель — довольно распространенная рабочая специальность. Стоит ли говорить, что за годы скитаний по белу свету я овладел ею в совершенстве (как, впрочем, и пятнадцатью другими)?
Я по натуре — человек очень обязательный. Если чего обещал — сделаю.
На следующее утро я вышел из дому чуть свет. Воздух был еще прохладен и свеж, но солнце уже сменило рассветные красные одежды на рабочую спецовку обжигающего белого цвета: целый день оно будет нещадно палить, кипятить, слепить — яростно, изо всех сил.
Я открыл машину и запустил двигатель. Через пятнадцать минут я уже подробно изучил эту престарелую "копейку" вдоль и поперек, знал все ее скрытые достоинства и наспех замаскированные недостатки. Еще час ушел на то, чтобы отрегулировать карбюратор и зажигание: не могу спокойно ездить, если техника не в порядке.
Когда я закончил возиться с машиной, было девять утра. Пора выезжать. Я даже толком не позавтракал и не убрал постель — рассчитывал вернуться домой к обеду.
Взял с собой документы, ключ от квартиры на Фруктовой и листок с адресом. Захлопнул дверь, вышел во двор и поехал в Черную грязь.
Особняк Квасного я отыскал быстро — второго такого в Энске и окрестностях наверняка нет. Огромный трехэтажный дом, увенчанный двумя островерхими башенками, он напоминал то ли средневековый рыцарский замок, то ли тучного слона, задравшего хвост и хобот одновременно. Кровельное железо было совсем свежим; оно сверкало на солнце, посылая полчища кокетливых "зайчиков" в густую клейкую листву высоких тополей, стоявших вокруг дома в виде кольца, разомкнутого в сторону дороги. Перед домом был разбит большой цветник; дорожка от крыльца к воротам выложена декоративной плиткой.
Я проехал вперед, свернул на обочину и заглушил машину невдалеке от симпатичного придорожного магазинчика. Времени еще оставалось достаточно; пешком я вернулся назад и стал рассматривать дом — сквозь ограду он был хорошо виден. Не высокий забор и не бетонная стена охраняли владения Квасного — ажурная чугунная ограда между мощных столбов, сложенных все из того же красного кирпича.
На крыльцо дома вышла молодая стройная женщина в легком белом платье. У нее были восхитительные загорелые ноги, колыхавшие короткую юбку, темно-русые волосы и быстрые карие глаза.
"Однако!" — удивился я про себя. "Сундук был женат на красавице. Может, она и впрямь редкостная стерва, но очень красива. Ей-богу, эта женщина заслуживает большего, нежели какой-то корявый Сундук. И по-моему, она прекрасно это понимает."
Женщина беспокойно оглядывалась по сторонам. В руке у нее была прозрачная пластиковая бутылочка, наполненная бледно-желтой жидкостью. "Грейпфрутовый сок!" — догадался я.
Женщина спустилась по ступенькам крыльца (я видел, как под гладкой кожей ее ног вздувались и опадали приятные округлости мышц), прошла через цветник, машинально трогая раскрывшиеся розовые бутоны, и направилась в сторону беседки, расположенной в тени двух передних тополей. Посреди беседки, на небольшом возвышении, стоял белый пластиковый столик: в центре его — ваза с букетом свежих цветов.
Рядом с вазой женщина поставила бутылочку с соком, развернулась и пошла обратно к дому. Желая остаться незамеченным, я перебежал на другую сторону дороги и спрятался в кустах. Теперь я был на пятнадцать метров дальше от дома Квасного, зато мог не волноваться, что меня кто-то увидит. Стрелки на моих часах показывали без четверти десять.
Через пять минут на крыльце появился мальчик. Ну, тот самый мальчик: белобрысый, кудрявый, лет семи-восьми. Чистая футболка, голубые шорты и разбитые коленки с запекшимися корочками ссадин. Следом снова показалась женщина. Она что-то говорила: я, конечно же, не разобрал, что — было далеко.
Мальчик слушал, низко опустив косматую голову, и изредка кивал. Затем женщина присела перед ним на корточки и попыталась руками пригладить его непослушную шевелюру. Из этой затеи ничего не вышло. Потом она протянула ему какую-то купюру: мальчик тут же засунул деньги в карман. Мне показалось, что этот чертенок с любопытством заглядывает в оттопырившийся вырез ее платья. Женщина продолжала говорить: она положила ему в карман чистый носовой платок и через плечо показывала на бутылочку с соком. Мальчишка скривился, но, видимо, делать было нечего: он вздохнул, смешно дернув плечами, и поплелся к беседке. Взял со стола бутылочку и, нарочито морщась, выпил ровно половину. Женщина улыбнулась и одобрительно кивнула.
Они еще о чем-то говорили, но я этого уже не видел: надо было возвращаться к машине. И точно: едва я успел сесть за руль, как массивная калитка рядом с воротами отворилась, малолетний шалопай протиснулся в образовавшуюся узкую щель и сломя голову помчался по обочине, поднимая густые клубы желтой пыли.
Он подбежал к машине, уверенно открыл заднюю дверцу, кинул на сиденье бутылочку с недопитым соком и залез следом.
— Привет! — крикнул он звонко. — Это ты должен отвезти меня к отцу?
— Ну да, — ответил я. — Кто же еще?
— Тогда поехали! А то вдруг она заметит! — обеспокоенно сказал мальчик.
— Поехали, — согласился я, внимательно глядя в зеркало: мне хотелось убедиться, что никто не видел, как я увожу ребенка. По счастью, на улице не было ни души. Я завел двигатель и тронулся с места.
Мальчик молча и, как мне показалось, несколько напряженно смотрел сквозь заднее стекло.
— Никто не видел, — наконец заключил он. И, обернувшись, добавил, — ты не бойся. Все будет хорошо.
— Надеюсь, — я невольно усмехнулся.
Я не принадлежу к числу тех взрослых-зануд, которые считают, что ребенок непременно должен говорить почтительное "вы" в ответ на их бесцеремонное "тыканье". Поэтому я не посчитал его непосредственное обращение вульгарной фамильярностью, и уж тем более мне не пришла в голову дурацкая мысль сделать ему замечание. Вместо этого я сказал, пытаясь поддержать разговор:
— Жарко сегодня. Тебе не кажется?
Погода — самая беспроигрышная тема. Я никогда не разговаривал с женщинами о чем-то другом, и вот пожалуйста — результат: меня ни разу никто не заарканил.
— Жа-а-арко, — протяжно выдохнул мальчик, смешно обмахиваясь ладошкой. — Хочешь соку? — участливо спросил он.
— Может быть, и хочу, — с лукавством в голосе признался я, — но ты же обещал выпить бутылочку целиком. Разве не так? Нельзя нарушать своих обещаний.
— Нет, я не обещал выпить ее целиком, — принялся горячо возражать этот милый херувимчик. — Я обещал не выливать сок на землю. Но это еще не значит, что я обязан его выпить. Я могу угостить тебя. Почему нет?
В его словах была заключена железная логика. Я не стал оспаривать очевидные вещи:
— Хорошо. Ты прав. Можешь угостить меня.
Он открутил крышку и протянул мне бутылочку. Сок не был холодным, но приятно освежал слабой горечью и отчетливой кислинкой. Я выпил все, что оставалось.
— Спасибо, — поблагодарил я мальчика.
— Сок очень полезный, — заверил он с недетской серьезностью. — Это ничего, что горький, зато там много витаминов.
— Да! Я даже чувствую, что мне стало гораздо лучше, — объявил я и рассмеялся.

* * *

— Грейпфрутовый сок — очень удобная вещь. Специфический вкус позволяет скрыть наличие разнообразных примесей, которые могут оказаться не столь полезны, как витамин С, — с иронией заметил незнакомец. — И если злоумышленник решит осуществить свой черный замысел, лучшего средства, чем грейпфрутовый сок, просто не найти.
— Вы полагаете?.. — странная догадка промелькнула у меня в голове.
— Нет-нет! — незнакомец протестующе поднял руки. — Не будем отвлекаться. Мы к этому еще вернемся. А пока — расскажите, что было дальше…

* * *

— Дальше… А дальше я почувствовал непонятную слабость. Голова стала тяжелой, веки словно налились свинцом. «Проклятая жара!» — подумал я и посмотрел в зеркало — мальчик мирно спал на заднем сиденьи. «Ого! Укатали сивку крутые горки,» — улыбнулся я про себя и вдруг понял, что страшно ему завидую. И еще понял, что если сейчас же не остановлюсь, то усну прямо за рулем. Кругом были голые поля, но справа в отдалении виднелся какой-то раскидистый кустарник. Осторожно, чтобы не повредить подвеску, я подъехал к нему и поставил машину в тени ветвей. Я решил, что посплю совсем немного — полчаса, а затем проснусь и продолжу свой путь. У меня было полчаса в запасе: к полудню я так и так успевал попасть на Фруктовую улицу.
Я заглушил двигатель, откинул назад сиденье и в тот же миг уснул.

* * *

— Вот и скажите мне честно, зачем и кому все это понадобилось? — напрямик спросил я незнакомца.
— Что вы имеете в виду? — казалось, он не понял моего вопроса, но я-то уже знал, что это не так. Он был очень непрост, этот незнакомец. И чем дальше, тем больше убеждался я в этом.
— Ну как что? Почему все случилось именно так, как случилось? Ведь мальчик мог выпить всю бутылочку, мог вылить остатки сока в придорожную пыль… Могло ведь случиться что угодно, но почему-то именно я допил этот чертов сок. Допил, и уснул, и проспал: вместо тридцати минут — полтора часа. Как вы это объясните?
Брюнет долго смотрел мне в глаза:
— Как объясню? Да очень просто — Сундук ведь тоже опоздал на полтора часа. А в жизни не должно быть пустот; ткань времени обязана быть плотной, как кирпичная кладка. Поэтому паузы обычно заполняют сном. Кто знает, как бы вы себя повели, если бы просидели эти полтора часа один с мальчиком в квартире на Фруктовой? А? То-то и оно. Никто не знает. Даже я. Поэтому потребовался такой простой, но действенный ход. Уж не взыщите. Кстати, многие вещи станут более понятными, если вы продолжите свой рассказ.
— Хорошо…

* * *

— Я проснулся и первым делом посмотрел на часы. Посмотрел и ужаснулся: ровно полдень. В это время я уже должен был встречаться с Сундуком. А до Фруктовой улицы оставался еще час пути. В общем, опаздывал капитально. Я оглянулся назад: мальчик все еще спал. Может, оно и к лучшему, подумал я — когда будем проезжать через город, никто его не заметит, если он будет мирно лежать на заднем сиденьи. Я вырулил на дорогу и поехал по направлению к Энску: надо было добраться до города, потом пересечь его по диагонали и оказаться на противоположной окраине, и там, среди однотипных «хрущевок», найти улицу Фруктовую. Я проделал все это за час: отыскал нужный адрес, поставил машину во дворе и поднялся в квартиру номер 32. Позвонил в дверь, но никто не ответил. Сундука там не было. То ли его уже не было, то ли еще не было. Я решил перенести мальчика в квартиру и подождать еще час. Не знаю, что бы я предпринял потом, но тогда это показалось мне правильным решением.
Я так и сделал: положил спящего мальчика на продавленный диван в той комнате, что поменьше, а сам — перешел в большую, сел вот за этот вот стол, за которым мы сейчас с вами сидим, и принялся ждать.
Вы обратили внимание, какой здесь пустынный подъезд? Какая неестественная чистота? Это ненормально. У нас ведь как: если в подъезде гадят — значит, в нем живут люди. А тут — не гадят. Как только я это заметил, как только понял, что не ощущаю привычного запаха, мне сразу стало тревожно. Я понял: что-то не так. Я сидел за столом, волновался и курил. Много курил…
Через полчаса появился Сундук. Странно, но его появление не принесло мне никакого облегчения; напротив, я заволновался еще больше, словно бы предчувствовал что-то плохое. А еще говорят: нельзя, мол, верить предчувствиям. Предчувствия — это все глупости.

* * *

Незнакомец весело рассмеялся и покачал головой:
— Вот это — самая что ни на есть настоящая глупость. Заявляю вам абсолютно авторитетно: предчувствиям можно и нужно верить. Да вы, кажется, уже убедились в этом на собственном опыте? А? Не так ли?

* * *

— Да. Пожалуй, что так. Ну вот: Сундук появился через полчаса. Он выглядел немного обеспокоенным; говорил, что самолет из Москвы задержали на полтора часа, поэтому он опоздал. Я ответил, что мы сами приехали недавно — уснули оба по дороге, и что мальчик не проснулся до сих пор. Сундук прошел в соседнюю комнату, окинул беглым взглядом маленькое тело, лежащее на диване, и некоторое время молча стоял у изголовья, прислушиваясь к ровному дыханию ребенка.
Затем он вышел оттуда, сел за стол напротив меня, сощурил свои выпуклые с синеватыми белками глаза и спросил:
— А ты почему уснул? Напился, что ли? Разморило на жаре-то?
Я рассердился:
— Почему это "напился"? Ничего я не пил, кроме грейпфрутового сока. Он меня сам угостил. Там было-то — всего полбутылочки.
— Ты хочешь сказать, — прошипел Сундук, — что он выпил не ВЕСЬ сок?
— Ну да. Не весь. Половину. А что в этом такого?
Сундук как-то нехорошо улыбнулся и покачал головой:
— Ничего, — посидел в задумчивости несколько секунд и повторил, — ничего. Знаешь что? — тут он встрепенулся, будто снова вспомнив о моем существовании, — давай-ка выпьем за то, чтобы вся эта история хорошо закончилась, — он достал бутылку коньяку, ловко свернул крышку и разлил янтарную жидкость по стаканам. Мы выпили — не чокаясь. Я подумал, что он боится разбудить сына.
— Ну что? Ты рад? — спросил я его.
Он залился счастливым смехом:
— Конечно. Все получилось так, как надо. Ну, или почти все… Спасибо тебе. Выручил, старик. Ты куда сейчас собираешься?
— Домой. Я еще и позавтракать толком не успел.
— Да? — оживился Сундук. — Я тебя подвезу. Только помоги мне, пожалуйста, донести мальчика до машины.
— Конечно, — я вошел в соседнюю комнату, бережно взял на руки спящего ребенка и стал спускаться по лестнице. Сундук прихватил какой-то сверток полиэтилена, лопату и пошел следом.
Перед домом стоял большой японский джип с тонированными стеклами. Сундук достал брелок сигнализации — машина отозвалась приветливым "пиканьем" и дважды подмигнула фарами.
— Это что, тоже твоя машина? — удивился я.
— Ну да, — торопливо ответил Сундук. Он вдруг стал каким-то нервным: рывком открыл заднюю дверь, кинул на пол лопату. — Клади мальчика и поднимайся в квартиру. Надо перенести еще кое-что, — сказал он и скрылся в подъезде.
Я положил мальчишку на мягкое сиденье, обитое нежной кожей: он крепко спал; из угла рта стекала на подбородок прозрачная струйка слюны. Я тихонько закрыл машину и направился к подъезду…

* * *

Вошел в подъезд. Дверь хлопнула. Первые несколько шагов я сделал наугад: глаза не могли мгновенно привыкнуть к полной темноте. Я протянул руку и нащупал поручни перил. Стал подниматься: туда, где на лестничную клетку между этажами падали тонкие лучики света, пробивающиеся сквозь запыленное окошко.
Внезапно послышались шаги, мелькнула чья-то слабая тень. Я присмотрелся: на последней ступеньке, в паре метров от меня, стоял Сундук. Он целился мне в грудь из небольшого черного пистолета.
Грохнул выстрел. Этот звук невозможно описать. Просто грохот — и все. Но я готов поклясться, что слышал щелчок курка, удар бойка по капсюлю, взрыв порохового заряда, свист пули, скрежет затвора, тупой шлепок, похожий на чавканье, и хруст ребра — это пуля вошла в грудь чуть пониже левого соска, треск разрываемых легких, снова хруст ребра — уже сзади, со стороны спины, чирканье по бетонному полу прошедшей навылет пули и звяканье гильзы, упавшей на ступеньку. Все это я слышал именно в такой последовательности — в последние мгновения чувства обострились до предела. Боль вспыхнула во всем теле; ни на что больше сил не оставалось, кроме как на боль, и я упал — так, что пол загудел. Сундук, согнувшись и вытянув руку с пистолетом перед собой, засеменил ко мне, целясь на ходу в голову. Раздался еще один выстрел…

* * *

Я замолчал… Картина была так жива, что меня снова охватил ужас. Однако на незнакомца рассказ не произвел сильного впечатления. Он сдержанно улыбнулся:
— Понятно. Ну так и что же, на ваш взгляд, произошло? На самом-то деле?
— Как "что"? — признаюсь откровенно, я был удивлен этим вопросом. — Он меня убил!
Незнакомец снисходительно махнул рукой, как будто речь шла о чем-то незначительном:
— Да полно вам, голубчик! Я не это имею в виду. Меня интересует, что вы думаете обо всем случившемся. В чем кроются истинные причины? Можно ли было избежать подобного финала? И если можно — то каким образом? Ну, и так далее.
— Честно говоря — не знаю, что и подумать, — искренно ответил я. — Я помог Сундуку украсть сына. Да, будем называть вещи своими именами — именно украсть. Но тогда я получаюсь соучастником — стало быть, он вполне мог надеяться на мое молчание. Зачем ему понадобилось меня убивать?
— Хорошо, — незнакомец лукаво усмехнулся. — Я вам кое-что подскажу. Три небольшие детали. Три новые краски, которые оживят картину, заставят ее выглядеть немножко по-другому. Послушайте. Во-первых, с соком, как вы уже догадались, не все благополучно — к нему была подмешана очень большая доза сильного снотворного.
— Да, — я сокрушенно покачал головой. — Я догадывался, хотя не был до конца уверен… Зачем он это сделал? И как? Ведь сок…
— Подождите, не перебивайте, — прервал незнакомец. — Во-вторых, красные "Жигули" первой модели были угнаны накануне из соседнего города. То есть официально эта машина никакого отношения к господину Сундукову не имеет и, стало быть, на его след вывести никак не может. Зато в ней полно отпечатков ваших пальцев.
— Ну да. Все в одну кучу. Я кругом виноват.
— И, наконец, в-третьих… Примерно в час дня в доме Ильи Ефимовича Квасного раздался телефонный звонок. Неизвестный сообщил, что в его руках находится сын Квасного, и что если за ребенка не заплатят выкуп — сто тысяч долларов, и ни копейкой меньше! — то он убьет мальчика.
— Подождите… — я застыл, совершенно ошеломленный. — Сын Квасного?! То есть этот мальчик — сын Квасного, а не Сундука? Вот оно что! Он моими руками украл чужого ребенка и собирался получить за него выкуп! А меня убил, чтобы свалить все на убитого и окончательно запутать следы! Вот гад! Но постойте, все равно кое-что неясно. С этим снотворным… Зачем оно потребовалось? Ведь мальчик и так согласился ехать; он сам залез ко мне в машину — ждал, что я отвезу его к отцу. Получается, мальчик должен был спать, чтобы не видеть кого-то, кого он мог узнать. Ага! Так что же, он все-таки знал Сундука? Или нет? Кто подмешал снотворное в сок? И почему ребенок должен был выпить непременно целую бутылочку? Да… Картина, конечно, приобрела новые краски, но понятнее она не стала.
— А вы не торопитесь, — посоветовал незнакомец. — Вспомните, что было дальше. Может быть, это нам поможет.
— Да, да… — рассеянно подтвердил я. — Что же было дальше?..

* * *

— Я лежал в подъезде, и словно видел себя со стороны: ноги вытянуты, вокруг головы — черная липкая лужа. По мне уже начали ползать мухи, привлеченные тяжелым густым запахом крови. Я был в ужасе. Мне казалось, что я сплю и вижу кошмарный сон. Я очень хотел проснуться. И не мог. Я старался изо всех сил — и не мог.

* * *

— Я очнулся от того, что кто-то закричал. Я открыл глаза, и сознание моментально вернулось на привычное место — точно не знаю, где оно находится. Судя по тому, что мой рот был широко открыт, а мышцы под нижней челюстью свело тряской судорогой — стало быть, и крик тоже был мой…
Я машинально охлопал себя по карманам в поисках сигарет, закурил и оглянулся. На заднем сиденьи мирно спал мальчик, подтянув колени к животу. Кудрявая прядь белых волос, свесившись со лба, переливалась и блестела на солнце.
Увидев мальчика, я успокоился. "Значит, это был только сон." Но странно — чем больше я старался убедить себя в этом, тем меньше в это верил. Меня одолевали нехорошие предчувствия. Я вышел из машины, чтобы слегка размяться. Очень хотелось пить.
Часы показывали полдень. "Ничего, подождет", — подумал я, имея в виду Сундука.
В этот момент со стороны дороги послышался надсадный гул мощных моторов, рассерженное шуршание широких шин по пересохшему шершавому асфальту и обрывки веселой мелодии, разбросанные ветром как попало, безо всякого порядка. Плавно покачиваясь, неспешно катились разноцветные фургоны передвижного цирка шапито.
Все повторялось. Или я во сне предвосхитил будущие события?
Дождавшись, когда повозки циркачей скроются из виду, я сел за руль и поехал на улицу Фруктовую. Дорога показалась мне знакомой, хотя раньше ездить по ней не приходилось. Ровно через час я подъехал к назначенному месту. Вошел в подъезд и стал подниматься по лестнице. Дойдя до того места, где я лежал во сне, убитый подлым Сундуком, я остановился, осветил зажигалкой пол и внимательно пригляделся. Не знаю, что я надеялся там увидеть. Кровь? Чью? Ведь я был еще жив. Эта мысль показалась мне забавной. Особенно слово "еще".
Я поднялся этажом выше и позвонил в 32 квартиру. Никого. Меня это не удивило! Вот что странно! Я словно знал все заранее.
Я спустился на улицу, взял мальчика на руки и принес его в квартиру. Положил на продавленный диван в той комнате, что поменьше, а сам сел за стол — в той, что побольше.
Вскоре появился Сундук. Я посмотрел на часы — прошло полчаса после нашего приезда. Совпадения продолжались. Меня уже нельзя было застать врасплох. Я был готов.
— Извини, старик, опоздал. Самолет из Москвы задержали на полтора часа, — он заискивающе развел руками. Глаза его бегали.
— Ничего, — ответил я. — Мы тоже совсем недавно приехали. Понимаешь, вдруг очень захотелось спать. Ну, я съехал с дороги, и мы проспали полтора часа. А мальчик — тот до сих пор спит.
Сундук встал, прошел в соседнюю комнату, окинул беглым взглядом маленькое тело, лежащее на продавленном диване, и некоторое время стоял у изголовья, молча прислушиваясь к ровному дыханию ребенка.
Затем он вернулся, сел напротив меня, покрутил своими выпуклыми глазами и спросил:
— А ты почему уснул? Напился, что ли? Разморило на жаре-то?
Я рассердился:
— Почему это "напился"? Ничего я не пил, кроме грейпфрутового сока. Он меня угостил. Половину выпил он, а половину — я.
— Ты хочешь сказать, — прошипел Сундук, — что он выпил не ВЕСЬ сок?
— Не весь. Говорю ж тебе — половину. А что в этом такого?
Сундук как-то нехорошо улыбнулся и покачал головой:
— Ничего, — посидел молча и повторил, — ничего. Знаешь что? — тут он встрепенулся. — Давай выпьем за то, чтобы все хорошо закончилось, — он достал бутылку коньяку и собирался уже ее открыть, но я остановил его.
— Постой. Стаканы какие-то грязные. Надо сполоснуть, — я встал и обошел вокруг стола. — Что это за коньяк? Небось, палёный? — я протянул руку и взял бутылку, крепко стиснув узкое горлышко.
— Обижаешь, — прогнусил Сундук. — Самый настоящий. А стаканы — да хрен с ними… — он не договорил. Я размахнулся и со всей силы опустил бутылку на его коротко стриженый затылок. Стекло разбилось; осколки посыпались на пол, на стол, ему за шиворот; янтарная влага растеклась по шее, отмеченной следами многочисленных фурункулов; по комнате поплыл нежный пьянящий аромат; Сундук уронил голову на руки и затих.
Прежде всего я обыскал его. Достал из левой подмышки небольшой вороненый пистолет, резко пахнущий железом, ружейной смазкой и терпким потом. Затем вытащил из брюк ремень. Оборвал в ванной комнате и на кухне бельевые веревки и крепко связал Сундука.
Когда-то я ходил по Лене — простым матросом. Недолго — одну навигацию. Конечно, всей речной премудрости не постиг, зато узлы научился вязать — на славу. Теперь это пригодилось. Сам бы он ни за что не распутался — я был уверен. Накинул на всякий случай ему на шею петлю — таким образом, что она начинала затягиваться, стоило только Сундуку пошевелиться.
Ну вот — так-то лучше! Я еще раз осмотрел вещи, найденные в карманах Сундука: там оказались ключи от машины и документы. Я достал те документы, которые он дал мне на "копейку". Так и есть! Липовые! Надо было раньше это заметить! Я смял поддельную доверенность и бросил на пол.

* * *

— А ведь я тогда еще не знал эти ваши подсказки, — перебил я сам себя, обращаясь к незнакомцу. — То есть, про снотворное — догадывался. Про машину — тоже. Но я продолжал думать, что Сундук — отец мальчика. И эта была моя самая большая ошибка.
— Ну конечно, — мягко пропел незнакомец. — Конечно, мой дорогой! Но, с другой стороны, откуда вам было это знать?
— Действительно, — согласился я. — Откуда?

* * *

— Я решил воспользоваться машиной Сундука. Это оказался большой красивый джип с тонированными стеклами. Я подумал, что надо обо всем рассказать матери мальчика — надеялся, что она поймет. Я решил не брать с собой ребенка — а вдруг она не захочет меня слушать, вызовет охрану, а охрана — милицию, и посадят как похитителя. Нет. Я хотел объяснить ей, как все произошло на самом деле — и пусть сама разбирается со своим бывшим мужем. В общем, глупо, конечно, но я побоялся нести ответственность за все в одиночку.
И поехал к дому Квасного. Джип оставил на въезде в поселок Черная Грязь, и дальше пошел пешком. Увидел знакомую ограду и встал в отдалении — так, чтобы не привлекать к себе внимания.
Мне казалось, что я ждал очень долго, пока выйдет эта женщина. Но вот наконец она появилась на крыльце — а прошло-то всего пятнадцать минут — и направилась к беседке. Она взяла вазу и вытащила из нее цветы. В этот момент я подбежал к ограде и окликнул ее:
— Эй! Послушайте!
Женщина резко обернулась и посмотрела на меня. Я замахал ей рукой, подзывая:
— Послушайте! Мне очень нужно с вами поговорить!
Она сделала несколько шагов ко мне и остановилась:
— Кто вы? Что вам нужно?
— Послушайте! — сказал я громким шепотом. — Сегодня утром я увез вашего сына.
Она вздрогнула и оглянулась — нет ли кого-нибудь поблизости, потом обернулась ко мне и сказала, тоже понизив голос:
— Так это вы — похититель?
— Да… То есть, я не хотел… Он мне сказал, что это — его сын. И что вы не разрешаете им встречаться.
— Кто сказал?
— Сундук… То есть, Сергей Сундуков. Вы знаете такого?
— Знаю, — она была обескуражена.
— Он ведь — ваш бывший муж? — спросил я, заранее предвидя ответ.
— Нет, — сказала она и убила меня этим наповал.
— Как нет? Но он, по крайней мере, отец ребенка? — все совершенно запуталось.
— Нет, — повторила она.
— Послушайте, — сказал я. — У меня голова идет кругом. Да еще эта жара… Мне кажется, я сейчас тронусь рассудком. Я вас умоляю: поедемте со мной, заберите мальчика. А с Сундуком делайте, что хотите. Не бойтесь меня, я не преступник. Я — нормальный человек, просто очень легковерный. Сундук меня обманул. По-моему, он замышлял что-то очень нехорошее. Поедемте, прошу вас. Только не говорите об этом никому. Я не хочу сидеть в тюрьме. Я хочу исправить свою ошибку.
Она согласилась! Она сказала:
— Подождите, я сейчас к вам выйду, — и направилась к калитке.
Я ликовал: Боже, что за женщина! Она святая! Ради сына готова поехать с первым встречным! Она ничего не боится! Сколько в ней мужества и чистоты! Как я был рад!
Должен признаться честно — я не большой знаток женской натуры. Частая, почти калейдоскопическая смена подружек и любовниц отнюдь не способствовала их детальному изучению. Поэтому женщину я знаю только до определенного момента — как затащить ее в постель — включая, разумеется, и сам момент.
Она подошла ко мне и спросила:
— Что с мальчиком?
— Вы только, ради Бога, не волнуйтесь! — пытался я ее успокоить. — С ним все в порядке, — мы поспешили к тому месту, где стоял джип. — Просто он спит. Я подозреваю, что кто-то дал ему снотворное. Поэтому он так крепко спит. Я даже думаю, что снотворное было в грейпфрутовом соке — потому что я выпил полбутылочки и тоже уснул.
Мы сели в машину. Я развернулся и поехал обратно, на Фруктовую.
— А откуда вы знаете Сундука? — эта мысль не давала мне покоя: кто же он такой на самом деле?
— Сергей Сундуков — первый помощник и правая рука моего мужа, Ильи Ефимовича Квасного, — отчеканила она, как по писаному.
От неожиданности я вздрогнул: машина резко вильнула, и мы чуть было не свалились в кювет.
— Вот оно что! Так он… Значит… А кто же тогда отец ребенка? — я попытался хоть как-то упорядочить тот хаос, который царил у меня в голове.
— Илья Ефимович, конечно же! — она произнесла это с нескрываемым возмущением.
— Черт возьми! — вырвалось у меня. — Так я украл… Точнее, моими руками Сундук украл сына Ильи Ефимовича Квасного?! Тогда неудивительно, что он хотел меня убить — можно было все свалить на мертвого. Но зачем ему это понадобилось? Зачем похищать чужого сына?
— Как зачем? А разве это не вы звонили? Мне показалось, что голос похож…
— Куда звонил? Кому? Нет, я никому не звонил! А в чем дело?
— Понимаете, около часу дня кто-то позвонил и сказал, что ребенок похищен и спрятан в надежном месте. А если мы хотим снова увидеть его живым, то надо заплатить выкуп — сто тысяч долларов.
— Деньги! Вот оно что! Ну как же я сразу не догадался? Все это — ради денег. Точно! Теперь все ясно, как день! Сундук с моей помощью похищает ребенка своего шефа и требует за него выкуп. Сундук рассчитывает убедить патрона расстаться с деньгами. И при этом выступить посредником между похитителями и родителями. А на деле все гораздо проще — он хотел убить меня и присвоить денежки. А счастливому отцу — привезти назад сына. Понятно, зачем он подсыпал снотворное в сок — мальчик не должен был его узнать. Мальчик должен был все время спать. Чтобы отвести от себя даже самую тень подозрения, Сундук сооружает хитроумное алиби: он едет вместе с шефом в аэропорт — встречать партнера Квасного. Изящно! Молодец! Это ж надо — все так придумать! Его подвели мелочи: во-первых, я случайно попробовал этот сок и тоже уснул. Так у меня появились подозрения. А во-вторых, у меня появились предчувствия. А предчувствия — это вам не просто так. Это не глупости. Это что-нибудь, да значит! Правда? — воскликнул я, обращаясь к молодой красивой женщине, сидевшей рядом со мной — жене Квасного. Воскликнул и залился радостным смехом. Она посмотрела на меня — как-то очень странно. Наверное, решила, что я спятил.
— Вы мне не верите? А вот это что? — я вытащил из кармана пистолет, который отобрал у Сундука, и показал ей. — Как вы думаете, для чего ему был нужен пистолет? Я вам отвечу: чтобы убить меня. Этот пистолет нужен для того, чтобы убить меня, — громко повторил я. Зачем? Не знаю. Вырвалось. Помимо моей воли. Самое страшное, что так оно и оказалось на самом деле…

* * *

Мы подъехали к дому на улице Фруктовой. У подъезда одиноко застыла красная «копейка». Только сейчас я обратил внимание, что ни на одном из окон нет занавесок. Видимо, Сундук солгал, сказав, что жильцы наполовину выехали: скорее всего, в доме давно уже никто не жил. Тихое пустынное место — оно идеально подходило для злодейского убийства.
Женщина боязливо озиралась — я могу ее понять. Честно говоря, мне тоже было не по себе. Странно, но я так и не спросил, как ее зовут: мне почему-то казалось, что это не очень прилично.
Я услужливо распахнул перед ней двери подъезда, но она не шелохнулась. Мысленно выругав себя за неуместную учтивость, я первым шагнул в затхлый полумрак.
Поднявшись на площадку между этажами, я невольно посмотрел под ноги: пол был чистый. Я уверенно зашагал дальше. Открыл плоским желтым ключом квартиру и вошел, держа наготове пистолет.
Сундук, надежно связанный, лежал на полу и хрипел. Он уже очнулся. Веревка все сильнее врезалась ему в горло, поэтому он старался не двигаться и даже дышал неглубоко. Лицо его посинело и распухло, а на шее виднелась широкая красная борозда.
Мальчик по-прежнему мирно посапывал на обшарпанном диване.
— Ну вот, видите, — я торжествующе повел рукой. — Я вас не обманывал. Это все он, гад, — и ткнул пальцем в Сундука.
Молодая красавица судорожно вздохнула и, пошатнувшись, привалилась к стене. Обеими руками она ухватила себя за виски и закатила глаза.
"Только этого мне сейчас не хватало: чтобы она грохнулась здесь в обморок!" — недовольно подумал я; подошел к ней, взял крепко за локоть и спросил:
— Вам плохо?
Наверное, она почувствовала в моем голосе некоторую строгость; в ту же минуту она взяла себя в руки и через силу попыталась улыбнуться:
— Нет, все в порядке… А что мальчик? Он спит?
— Спит… И видит сны, — отвечал я. — Надеюсь, это хорошие сны. А когда он проснется, все уже закончится.
— Да… — она машинально кивнула. — Закончится, — и продолжала, не двигаясь, стоять у стены.
— Послушайте, — я немного встряхнул ее, чтобы привести в чувство. — Давайте действовать маленько побыстрее: мне кажется, здесь не самое лучшее место для того, чтобы предаваться раздумьям и мечтаниям.
— Хорошо, — сказала она. — Заберите мальчика и уедем отсюда.
— Это само собой разумеется, — заверил я ее. — А с ним что будем делать? — и показал на Сундука.
Он лежал и прислушивался к нашему разговору. Думаю, он все слышал, но сказать ничего не мог — мешала петля.
— С ним? — повторила она. — Оставим здесь. Я приеду домой, расскажу обо всем мужу, и он сам решит, что с ним делать. А вы что предлагаете?
— Да нет. Ничего. Меня этот вариант вполне устраивает, — поспешил согласиться я. — Лишь бы он больше меня не донимал. Ну, теперь-то вы верите, что я говорил правду?
— Да… — она затрясла головой. — Да, конечно. Берите мальчика и поскорее уедем отсюда.
Я понимающе усмехнулся (Боже, как я глупо тогда выглядел!) и направился в соседнюю комнату, чтобы взять ребенка, но она меня остановила.
— Нет, не оставляйте меня здесь одну! — с жаром сказала она и сжала мою руку изо всех сил. — Я боюсь оставаться с ним наедине. А вдруг он развяжется?
Если бы вы видели ее тогда! Восхитительные густые волосы, выгорев на солнце, пахли совершенно замечательно — неповторимой свежестью и теплом; так пахнут морские водоросли, выброшенные на берег пенным прибоем. Влажные карие глаза смотрели с мольбой; сверкающая слезинка катилась по румяной щеке, растрачиваясь на блистающую дорожку — так капля воска скользит по свече, освещенной изнутри собственным дрожащим пламенем. Сухие горячие пальцы нервно сплетались на моем запястье волнующим кружевом. Конечно же, я не удержался и заглянул в вырез ее платья (можно подумать, вы на моем месте поступили бы иначе); белая упругая грудь, как это принято писать в романах, вздымалась; на крупных коричневых сосках отчетливо был виден каждый рубчик.
Пытаясь успокоить, я прижал ее к своей груди и воровато поцеловал в макушку; и голова моя закружилась от чарующего запаха роскошных волос.
— Не бойтесь! Он не развяжется, — выдавил я из себя, весь залившись горячей краской.
Видимо, это обстоятельство лишило мои слова должной убедительности; она еще больше задрожала и, уткнувшись мокрым лицом в мои ладони, прошептала:
— Рядом с вами я не боюсь ничего… А без вас мне страшно! — я совсем размяк и потек, будто масло на сковородке. — Дайте мне хотя бы пистолет, чтобы я смогла защититься!
Конечно же, я лишился рассудка. Это очень даже просто, когда имеешь дело с ТАКОЙ женщиной. Я отдал ей пистолет. Снял с предохранителя, передернул затвор, дослал патрон в патронник и взвел курок. В общем, я не сделал только две вещи: не приставил ствол к своей голове и не нажал на спуск. Хотя мог бы, попроси она меня об этом.
Я отдал ей пистолет. Вошел в соседнюю комнату, бережно взял на руки ее сына и стал осторожно спускаться по лестнице.
Вышел на улицу, открыл машину и положил мальчика на заднее сиденье. Затем тихонько, чтобы не разбудить его, притворил дверцу джипа и вернулся к подъезду.

* * *

Вошел в подъезд. Гулко хлопнула дверь. Я нащупал гладкие холодные перила и стал подниматься. Когда поднялся до середины пролета, на лестничной площадке вдруг раздались быстрые шаркающие шаги, и буквально в паре метров выросла чья-то бледная тень. Это была она. Она держала в руке небольшой черный пистолет и целилась мне в грудь.
Оглушительно грохнул выстрел… Тугая волна пороховых газов ударила меня по щекам, и словно раскаленная спица вонзилась между ребер. Я опрокинулся навзничь. Последнее, что я успел увидеть — это легкое белое платье и черный зрачок пистолета, уставившийся мне в лоб…

* * *

Странно, но незнакомца это позабавило. Он раскатисто засмеялся приятным бархатным баритоном:
— Ну что же вы так, голубчик? Сплоховали-то? Право же, не знаю… Ну разве так можно? Почему вы верите всем без разбора? Нельзя же быть таким наивным, — он укоризненно покачал головой. — Рано или поздно терпение судьбы может иссякнуть, и она перестанет подбрасывать вам шансы и предоставлять возможности — все равно вы их не используете.
Я сокрушенно вздохнул:
— Да, вы правы… Бес попутал…
Незнакомец погрозил мне пальцем:
— Ну при чем здесь бес? Он-то как раз не виноват. Вы сами себя запутали, а мне теперь приходится искать концы и увязывать их друг с другом. Почему вы поверили этой женщине? Только потому, что она дрожала, прижимаясь к вам? Это что, по-вашему, веская причина? А я-то думал, вы все поняли, когда догадались, что с соком что-то неладно. Ну скажите, кто еще мог подсыпать снотворное в свежеприготовленный сок? Уж никак не Сундук, правда?
— А кто же? — я похолодел. — Неужели она? Мать?
Брюнет брезгливо поморщился:
— Какой вы, однако, скучный тип… И зачем я только взялся вам помогать? Что вы знаете об этой женщине? Сундук сказал, что она — мать ребенка. Ну так он много чего сказал, и все это оказалось неправдой. Стоит ли верить словам Сундука? — незнакомец поджал губы и покачал головой. — Нет. Попробуем зайти с другой стороны. Что вы знаете об этой женщине наверняка? Что она жена Квасного. Но из этого вовсе не следует, что она — мать его ребенка. Согласны?
Я молча кивнул, потрясенный ужасной догадкой.
— Она — не мать, — продолжал брюнет. — Она — молодая симпатичная мачеха, и сорванец при каждом удобном случае норовит заглянуть в вырез ее платья или под юбку. От этого нелегко удержаться, не так ли? А вы-то небось, подумали, что мальчишка одержим эдиповым комплексом? Полноте… Все эти фрейдистские выдумки — сущая ерунда. Открою вам один секрет: старик Зигмунд сам был не вполне здоров — вот откуда взялись его нелепые фантазии. Ну да ладно. Речь сейчас не об этом. Меня гораздо больше интересует то, как вы представляете себе получившуюся картинку. Теперь для вас уже не подлежит сомнению, что эта женщина действовала заодно с Сундуком?
— Но зачем? — недоумевал я. — Они что, любовники? Они хотели разделить выкуп?
Незнакомец сморщился, как от зубной боли, и замахал на меня руками:
— Мыслитель из вас, прямо скажем, никудышный. Зато рассказчик неплохой. Вы уж лучше продолжайте — может, чего и поймете по ходу дела. Ну? Так что было дальше?

* * *

— Я лежал в подъезде на холодном бетонном полу, и острые ребра ступеней впивались в мою коченеющую спину. Я хотел встать и уйти оттуда, но не мог. Тоскливый ужас медленно копился во мне. С каждым разом — ну, вы понимаете, что я имею в виду! — его становилось все больше и больше. Он не исчезал после пробуждения, он оставался лежать тяжким грузом на сердце. Еще немного — и он окончательно придавил бы меня к земле.
К счастью, я вскоре очнулся: от того, что кто-то закричал. Судя по всему, этот "кто-то" был я сам. Я пришел в себя самого, сидящего за рулем старой красной "копейки". Машина стояла под большим раскидистым кустом, который одиноко рос посреди широкого поля.
На заднем сиденьи мирно спал белокурый мальчик, подтянув колени к животу. Часы показывали ровно полдень. Все повторялось…
Все повторялось, и поэтому я повторяться не буду. Я не буду подробно рассказывать, как приехал на Фруктовую, как отключил Сундука, разбив об его голову бутылку, как связал его, достал пистолет и поехал к дому Квасного.
Я начну с того момента, когда я увидел его жену. Я окликнул ее, подозвал к забору и вкратце объяснил, в чем дело. Однако теперь я мог видеть чуть дальше собственного носа. Некоторые вещи вызывали у меня сильные сомнения.
Ну, во-первых, сок. С ним было что-то неладно. Скорее всего, в нем плавала лошадиная доза снотворного, которая свалила с ног не только маленького мальчика, но и меня, здорового крепкого мужчину.
Второе — документы на машину были поддельными. Сам Сундук ездил на дорогом джипе, а меня уверял в том, что у него — старая "копейка".
Это тоже не случайно.
Затем — пистолет. Зачем ему пистолет? Ведь не просто же так.

* * *

Мы уже ехали обратно, на Фруктовую. Она что-то говорила, но я почти не обращал внимания — был погружен в свои мысли.
— Откуда вы знаете Сундукова? — машинально спросил я, повторяясь.
— Сергей Сундуков — первый помощник и правая рука моего мужа, Ильи Ефимовича Квасного, — отчеканила она.
— А кто же отец ребенка? — спросил я, заранее предчувствуя, что услышу сейчас что-то важное. Что-то важное и почти предсказуемое.
— Как кто? — она произнесла это с легким возмущением. — Илья Ефимович, конечно же.
— Понятно, — меня это не удивило; теперь я ожидал любого поворота событий. — Выходит, Сундук моими руками украл сына у господина Квасного? Но зачем ему понадобилось красть ребенка у своего шефа?
— Как зачем? А разве это не вы звонили?
— Куда звонил? — репетиции не прошли даром; теперь эта роль давалась мне легко.
— Мне показалось, что голос тот же самый… Около часу дня раздался звонок: неизвестный сказал, что похитил ребенка и потребовал выкуп — сто тысяч долларов.
Я кивнул:
— Ну да. Нечто похожее я как раз ожидал. Но все же… — я не договорил. Точнее, договорил, но про себя: "Но все же мне непонятно, как Сундук смог добраться до свежеприготовленного сока, а кроме того, мне совершенно непонятно, почему ты, красавица, такая темненькая, а сын у тебя — беленький, словно одуванчик? И потом: если ему — лет восемь, то во сколько же ты его тогда родила? В пятнадцать? А забеременела — в четырнадцать? Ох, что-то не сходится…". Снова меня одолели предчувствия.
Я подъехал к дому, поставил машину и мы вместе поднялись в 32 квартиру.
Сундук уже весь посинел и тихонько хрипел. Я не удержался от соблазна: легонько ткнул его ногой в живот. Он дернулся, петля затянулась на шее, Сундук посинел еще больше, и его выпуклые, словно у морского окуня, глаза прямо-таки выкатились из орбит.
— Что мы с ним будем делать?
— Ничего. Оставим здесь. Как только я приеду домой, расскажу обо всем мужу: он разберется.
Я согласно кивнул:
— Надеюсь, это правильное решение. А сейчас — надо забрать ребенка и уезжать отсюда.
— Да, да… Конечно, — слабеющим голосом проговорила она и вдруг покачнулась. Я подхватил ее и усадил на стул. Она благодарно улыбнулась.
— Я возьму мальчика и отнесу его в машину. А потом вернусь за вами, — сказал я и направился в соседнюю комнату, но она меня остановила:
— Подождите! Не оставляйте меня наедине с этим подонком! Я боюсь — а вдруг он развяжется!
— Ну что вы! Не развяжется, — подбодрил я ее. — А впрочем, если боитесь… Вот, возьмите, — я протянул ей пистолет. — В случае чего — стреляйте без предупреждения.
Я бережно взял ребенка на руки и стал спускаться на улицу. Вышел из подъезда, аккуратно положил спящего мальчика на заднее сиденье машины и поспешил обратно.

* * *

Нащупав гладкие холодные перила, я стал подниматься по лестнице. Когда до площадки между этажами оставалось всего несколько ступенек, прямо перед моими глазами мелькнула бледная тень. Затем раздался… сухой щелчок, и больше ничего.
Женщина злобно вскрикнула и с досадой бросила пистолет на бетонный пол.
— А патроны? Как же вы собирались стрелять, если патроны — у меня? — я преодолел последние ступеньки, подошел ближе и, хорошенько размахнувшись, коротким хуком справа послал ее в нокаут. Она сильно ударилась головой об стену и сползла к моим ногам. Я считаю, расхожая мысль о том, что женщин бить нельзя — обычное заблуждение. Предрассудок, на который не стоит обращать внимания.
Я нашел на полу пистолет, достал из кармана обойму и вставил ее в рукоять. Передернул затвор, дослал патрон в патронник. Затем взвалил обмякшее тело на плечо и продолжил путь в злополучную квартиру № 32.
Сундука она развязать не успела. Да и не смогла бы — я так его взнуздал, что любая попытка освободиться от пут грозила немедленным удушением. Его веревки можно было только разрезать, а у нее даже пилочки для ногтей с собой не было.
Сундук лежал и хрипел. Поделом!
Я связал ее остатками веревки; петлю делать не стал, но для верности несколько раз пропустил концы позади батареи парового отопления.
Ну вот и все! Теперь я не боялся, что они смогут чудесным образом выпутаться, пока я буду ездить за Квасным.
Ведь он должен наконец узнать, кого пригрел на своей груди!

* * *

Илья Ефимович Квасной оказался тучным лысым человеком лет пятидесяти. Он вышел на крыльцо, спустился к цветнику, и тут я его окликнул:
— Илья Ефимович! Илья Ефимович!
Он подошел к ограде, и я быстро изложил ему суть дела. Дважды он прерывал мой рассказ короткими приглушенными проклятиями, а потом схватился за сердце, посерел и сказал осипшим голосом:
— Подождите, я схожу в дом — за лекарством, и сейчас же вернусь. Если все так, как вы говорите — им несдобровать! — и ушел, чуть прихрамывая.
Через пару минут он вернулся: вышел через калитку и, поминутно оглядываясь, поковылял ко мне. Я стоял, притаившись за одним из кирпичных столбов, на которых держалась ограда. В этот момент на крыльце дома показался очень колоритный персонаж: высокого роста красавец-брюнет, с тщательно зачесанными назад и набриолиненными волосами. На нем был изящный смокинг (несмотря на адскую жару), на шее красовалась бабочка и в петлице — алая роза. Перехватив мой удивленный взгляд, Квасной сказал:
— Это мой деловой партнер. Сегодня утром прилетел из Москвы. Мы ведем с ним важные переговоры. Так что давайте поторапливаться — у меня еще много дел.
Мы сели в черный джип, развернулись и поехали на Фруктовую. У меня было время, чтобы задать Квасному несколько вопросов.
— Скажите, Илья Ефимович, — спросил я, — а был ли телефонный звонок с требованием выкупа? Около часу дня?
Он пожал плечами:
— Не знаю. Я все время беседовал со своим партнером. Мне никто ничего не говорил об этом.
— Странно… Зачем тогда вообще потребовалось звонить? — недоумевал я. — Возможно, разговор записали на пленку… А может, никакого звонка и не было?
— Все может быть, — отрезал Квасной.
— Скажите, — продолжал я, — а ведь ваша нынешняя жена — не родная мать мальчика?
— Нет, — Квасной заметно нервничал. — Не родная. Его мать умерла не так давно. Я… хотел… залечить эту рану. Я думал, что женская ласка сможет хоть как-то облегчить для него тяжесть утраты… Поэтому и женился снова. Но, видимо, я поторопился.
— Да уж… Похитить собственного пасынка для того, чтобы вымогать деньги у мужа… На что они только рассчитывали? Вот для чего потребовалось столько снотворного — чтобы мальчик ничего не помнил. Ну, а из меня хотели сделать козла отпущения. Не вышло! — я рассмеялся.
Квасной достал из кармана большой платок и принялся вытирать лысину и шею:
— Ну что, скоро приедем?
— Да… Потерпите, осталось совсем немного, — успокоил я его. Мне были понятны его чувства.
Мы подъехали к дому на Фруктовой. Я поставил джип рядом с "копейкой".
Квасной грузно выпрыгнул из машины. Он широко открывал рот, словно рыба, выброшенная на берег, и тяжело дышал.
— Идите вперед, — сказал он мне, как человек, привыкший распоряжаться. — У вас пистолет, а я безоружен.
Я согласился и шагнул в подъезд первым.

* * *

Нащупав перила, я стал осторожно подниматься, держа оружие перед собой. Позади раздавалось свистящее дыхание Квасного. Он громко топал и вообще издавал много лишних звуков. Но мне было не до него; я ждал засады. Я пристально всматривался в темноту, сосредоточив на этом все свое внимание. Поэтому я не смог вовремя среагировать, когда за моей спиной послышалось зловещее металлическое лязганье. А когда до меня наконец дошло, что происходит, было уже поздно. Грянул выстрел. Меня отбросило вперед, и я упал на ступеньки, жадно хватая губами обжигающий воздух. Квасной взобрался чуть повыше; я почувствовал ствол пистолета, упертый в мой затылок; прогремел второй выстрел…

* * *

— Да… — незнакомец покачал головой, — вашей участи не позавидуешь. Однако ж вы снова проснулись?
— Да. В машине, посреди поля, под кустом. На заднем сиденьи спал мальчик. Часы показывали двенадцать. Я завел двигатель и приехал сюда. Я не знал наверняка о том, что будет дальше, но был готов ко всему. Сундук, молодая женщина, Квасной, — все они лежат здесь, связанные, — я махнул рукой за спину незнакомцу. — Но что толку? Я не могу обратиться в милицию: во-первых, моя вина слишком очевидна, а, во-вторых, Квасной очень влиятельный человек, и ему поверят скорее, чем жалкому бродяге. Просто оставить их здесь я тоже не могу. И как быть с мальчиком? У меня оставалась последняя надежда — это вы. Тогда я снова поехал к дому Квасного — и вот, привез вас сюда. Помогите! Прошу вас! Я не хочу мучиться этим кошмаром! Я не хочу постоянно погибать и лежать убитым в подъезде! Я не могу больше выносить эти ужасные пробуждения! Умоляю вас, сделайте что-нибудь! За что мне это наказание?! Помогите! Я знаю, вы можете все изменить!
Незнакомец ловко вылил остатки коньяка в мой стакан.
— Не кричите! Вот, выпейте.
Я выпил.
Он ласково потрепал меня по плечу:
— Успокойтесь! Уверяю вас, вы сильно преувеличиваете мои возможности. Я не могу ничего исправить. Все, что должно было произойти, произошло. Остановить Время — не в моей власти. Я — раб существующего положения вещей, и ничего не могу изменить. Но вы — можете.
Сердце мое радостно забилось, я покрылся горячим потом и закричал:
— Что?! Что я должен сделать?
Он улыбнулся:
— Немного. Хотя и немало. Вы должны совершить поступок. Тот, Кто Сдает Карты, не любит грустный финал. Особенно, если это касается невинных. Совершите поступок, и вам зачтется. Вы дважды пытались опередить ход событий — напрасный труд, голубчик. Попробуйте в последний раз — сделайте что-нибудь стоящее.
Я озабоченно посмотрел на незнакомца:
— Боюсь, я не совсем хорошо вас понимаю. Какой поступок? Не могли бы вы объяснить, что имеется в виду?
— Нет, — ответил он твердо, — объяснить не могу. Мне не позволено влиять на ваш выбор, — он ненадолго задумался. — Но я вам кое-что расскажу. Полагаю, это не будет нарушением правил. А? — обратился он к кому-то в пустоту и громко рассмеялся. — Так вот. Шесть лет назад милейший человек Илья Ефимович Квасной встретил очаровательную блондинку с годовалым ребенком на руках. Илья Ефимович влюбился, как мальчишка. Пользуясь бедственным положением красавицы, он все-таки добился своего. Не сразу, конечно, но добился — она стала его женой. Ребенка он усыновил.
Однако время шло. Вместе с ним прошла и любовь. И вот — примерно полтора года назад — Илья Ефимович встретил другую женщину. Шатенку. Ту самую, которая так замечательно готовит грейпфрутовый сок. Илья Ефимович снова влюбился. И снова захотел жениться. Но блондинка оказалась упрямой: сначала она не хотела выходить за Квасного замуж, теперь она не хотела с ним разводиться. Что делать? Верный слуга, господин Сундуков, предложил помочь. Квасной согласился. Через неделю блондинка умерла. "От сердечной недостаточности" — так было написано в официальном заключении. Что ж поделать, коли такая беда? Но Илья Ефимович недолго оставался вдовцом. Не успев снять траур, он снова побежал к алтарю.
А ребенок-то растет. Ему — восьмой год. И он никому не нужен.
Молодая жена вскоре беременеет. Она ловко пользуется этим: устраивает Квасному постоянные скандалы — "почему наш родной сын должен делить огромное наследство с приемным"? На Квасного это действует. А Сундуков, как всегда, готов помочь.
Каждый преследует свою цель: если мальчик исчезнет, то шатенка становится единственной наследницей. А Сундуков, в свою очередь, хочет покрепче "связать" шефа детоубийством. Дело пытаются представить так, будто мальчика кто-то похищает с целью выкупа. Квасной тоже не прост: он не очень-то доверяет Сундукову, и хочет избавиться от него, свалив на помощника вину за похищение ребенка. Но Сундуков предчувствует это и лихорадочно ищет выход. А тут подворачиваетесь вы. Идеальная кандидатура! Лучше не найти.
Накануне вечером Сундуков рассказывает мальчику, что видел в городе его настоящего отца. Он обещает помочь им встретиться. "Завтра приедет мой приятель и отвезет тебя к отцу", — заявляет Сундуков. А сам в это время вместе с Квасным едет в аэропорт — встречать делового партнера Ильи Ефимовича. Прекрасное алиби! Да еще и самолет задерживается на полтора часа — просто великолепно!
Правда, вы несколько спутали их планы: выпили половину сока. Доза снотворного была рассчитана таким образом, чтобы мальчик уснул и больше никогда не проснулся. Они, конечно, злодеи, но собственноручно убивать детей им раньше не приходилось. Это, знаете ли, дело весьма щекотливое. Одно дело — передозировка снотворного, и совсем другое — душить ребенка веревкой. А из-за вас — пришлось. Половина дозы — не смертельна. Вот откуда такая нервозность.
— Так они все-таки убили мальчика? — с трудом выдавил я из себя.
— Во многом — благодаря вам, голубчик, — устало подтвердил незнакомец.
— А то, что это все…? — мой язык вдруг перестал меня слушаться. Я бубнил что-то невнятное и старался жестами пояснить туманный смысл своих слов. — В той комнате… он спит… а они — все связаны… Как это?
Незнакомец долго смотрел на меня, а затем сказал:
— Это все фантомы. Блеф. Миражи. И коньяк-то вы пьете — не из разбитой бутылки. Она цела. Обратите внимание.
Сердце мое сдавила печаль, и я безмолвно заплакал. Брюнет встал и взял меня под руку:
— Ничего. Один шанс еще есть. Не упустите его.
Он подвел меня к двери:
— Отдайте пистолет.
Я покорно повиновался.
Мы вышли в подъезд и стали спускаться по лестнице. Я шел первым, незнакомец — за мной. Я едва смог расслышать, как раздались два выстрела…

* * *

Я очнулся от того, что кто-то закричал.
Отдышался, вытер пот со лба. Охлопал карманы в поисках сигарет и тут же сам на себя злобно выругался: времени и так нет, а я думаю о какой-то ерунде.
Часы показывали без пяти двенадцать. Я обернулся. На заднем сиденьи сидел белокурый кудрявый мальчик и улыбался:
— Ты отвезешь меня к отцу?
Я замялся в нерешительности:
— Да… То есть… Я хочу сказать… Я и есть — твой отец.
Он звонко рассмеялся:
— Ха-ха-ха! Ты врешь! Я знаю, что ты врешь!
Я вдруг сильно обрадовался от того, что моя бездарная, неуклюжая ложь оказалась ненужной. Я даже вздохнул облегченно:
— Конечно, вру. Это я так… Пошутил. Но обещаю, что мы найдем твоего отца. А если я чего обещаю — то обязательно делаю. Понял?
— Ага! — от нетерпения он подпрыгнул на месте.
— Ну тогда — поехали! — я завел машину и вырулил на шоссе. Выкрутил руль влево и дал газу до упора. Из-под задних колес вырвались фонтанчики щебня; маленькие камешки забарабанили в днище; над обочиной поднялись белые столбы придорожной пыли.
— А-а-а! — заорал мне на ухо сорванец и снова залился счастливым смехом.
Издалека послышался надсадный гул мощных моторов, рассерженное шуршание шин по пересохшему асфальту и обрывки веселой мелодии, разбросанные ветром как попало, безо всякого порядка. Навстречу нам, плавно покачиваясь, неспешно катились разноцветные фургоны передвижного цирка шапито. Они ехали в город, а мы — прочь от него…

* * *

Можете смело входить в подъезд — там лежит только мой окоченевший труп, а сам я далеко, ох, как далеко!; серая лента дороги медленно наплывает и, раскрученная колесами, стремительно убегает вдаль, куда-то за спину, а мы все едем и едем, и никак не можем остановиться; мы веселы и счастливы — я и кудрявый белобрысый мальчишка, чье хрупкое тело наспех закидано сухими трескучими ветками в безымянном лесном овраге…
Видно, не было для нас другого расклада…

Человек с крылышками на плечах

Смешно… Право же, смешно! Вы представляете, что он мне сказал! Он сказал… Он сказал: «Все могло бы сложиться совсем иначе, мой мальчик…» Ха! Иначе! Если бы я знал заранее! Нет, хорошо, конечно, иметь ангажемент в Лас-Вегасе и носить маленькие крылышки на плечах, но если бы я знал заранее, какую цену придется за это заплатить!
Впрочем, ладно. Обо всем по порядку. Только сначала выпью — чтобы немного успокоиться.
Ну вот, теперь можно начинать.

* * *

История эта приключилась не так давно — прошлым летом. Мы переезжали в Энск — впереди была неделя гастролей в маленьком, пыльном, Богом забытом городишке.
Васильич — иллюзионист, шпрехшталмейстер и директор труппы в одном лице — считал, что дольше недели задерживаться в Энске не стоит: какие летом сборы? Так, одни слезы — на еду бы заработать. И он был, как всегда, прав. Да и программа, говоря откровенно, ничем особенным не блистала: никаких рекордных трюков, никаких новых номеров. С такой программой только по глубинке и чесать. Ну так ведь Энск — город-то не столичный.
Ребята в труппе подобрались хорошие, душевные. Но, положа руку на сердце, артисты — никудышные. Не тот уровень. Давно уже пора в утиль с их устаревшими номерами. Вы, конечно, спросите: "А сам-то ты как туда попал?" Отвечу: "Случайно". То есть, не совсем чтобы случайно — тройное сальто я тогда еще не делал. Не мог. А таких, которые двойное крутят — хоть пруд пруди.
Ха! Может быть, вы еще не поняли, о чем идет речь? Ну что ж, тогда объясню.
Я — воздушный гимнаст. Видели, наверное, такой номер: над манежем натянута сетка, а под куполом качаются на трапециях бесстрашные парни. Самый большой и сильный болтается вниз головой и всех ловит — это ловетор. А тот, что поменьше — летает туда-сюда, да еще и крутиться в полете успевает. Так вот я — тот, что поменьше. Центральное лицо в аттракционе. Ловетора можно найти другого, а вы попробуйте найти хорошего летающего!
Высшим достижением на сегодняшний день считается тройное сальто. Во всем мире гимнастов, которые умеют его делать, можно по пальцам пересчитать. На самым первым был Майкл Йорк: поэтому у него на обоих плечах — татуировка с изображением маленьких таких крылышек, наподобие ангельских. Майкл и сейчас выступает — в одном из казино в Лас-Вегасе. Он летает чисто — приходит прямехонько "руки в руки". А вот "Кабаретос", например, тоже делают три оборота, но там ловетор сначала ловит гимнастку за плечи, а уж потом перехватывает обычным хватом, за запястья.
А я вот что-то никак не мог приспособиться — то раньше времени "раскрывался", то позже. Ну, и промахивался мимо партнера. Но лучше уж совсем мимо пройти, чем одной рукой зацепиться: развернет, тогда попадешь не в середину сетки, а на край. А с края — выбросит вбок, и перевернуться не успеешь, до манежа-то — два с половиной метра. Тут вся надежда — на шпрехшталмейстера да на униформу; может, спину кто подставит, спассирует тебя, чтобы "раскрытым" не упал, а не то — прощай, позвоночник! Здравствуй, инвалидная коляска!
Конечно, там, наверху, об этом не думаешь. Думаешь о программе, да о том, чтобы кураж не упустить.
За час до представления разомнешь все косточки, загримируешься и ждешь, к телу прислушиваешься — каждой мышцей играешь.
Ведь обычно как? Артист должен быть готов к выступлению за два номера: не дай Бог, если по ходу что случится — придется выходить на манеж раньше. Паузу-то коверный заполнит; а публика — номера ждет.
С нами — другое дело. Наше выступление — после антракта, во втором отделении. Надо сетку натянуть, проверить все трапеции, штамберты, растяжки; свет приглушить, чтобы не слепил, не сбивал с толку. И все это — за пятнадцать минут, пока зрители на площадке перед шапито фотографируются в обнимку с шимпанзе да сахарную вату кушают.
Так что мы всегда в свою очередь выходим. Ну, тут, конечно, марш. Фанфары, музыка! А мы тем временем карабкаемся по веревочным лестницам на самый верх и оттуда приветствуем публику. Ловетор начинает раскачиваться на своем штамберте, а я — держусь одной рукой за трос растяжки, другой — за трапецию; подгадываю момент, чтобы попасть в унисон. И вдруг — срываюсь со своей приступочки и несусь вниз! Затем — вверх! Затем снова — вниз-вверх, вниз-вверх, и на излете — подаю тело вперед, отпускаю трапецию, и давай крутить! Сначала — простые трюки. Сальто, потом сальто с пируэтом, с двумя пируэтами, и так далее.
Короче, по нарастающей. А завершает выступление — под барабанную дробь, все как положено! — двойное сальто с двумя пируэтами.
А тройное — ну не мог я сделать! Не получалось!
А как хотелось! Я потерял покой, тренировался сутками напролет — и все впустую! Совершенно измученный, забывался коротким, беспокойным сном, и мне казалось, что секрет разгадан! Дрожа от радостного возбуждения, я просыпался и снова принимался работать, и делал-таки три оборота, но раскрывался не вовремя… и опять падал в сетку…
А Майкл Йорк медленно проплывал над самым дном перевернутой чаши купола, трижды — легко и непринужденно — переворачивался, изящно — словно выныривал из пучины на поверхность — выходил из группировки, и в тот же миг двадцать цепких пальцев — его и ловетора — крепко сплетались на жилистых запястьях партнера, образуя мертвый замок, и согнутые в локтях руки мягко пружинили, гася инерцию опасного трюка, и на рельефно очерченных дельтовидных мышцах Майкла трепетали индиговые крылышки.
У меня "эполеты" не меньше, но знаков отличия нет. Не заслужил пока — летаю хуже. И конечно, я страшно ему завидовал. Не просто завидовал — а продолжал настойчиво работать. Или сделаю три оборота — или сдохну! Другого расклада нет! Я сам так решил…

* * *

Мы переезжали в Энск.
Обычно во время переездов я стараюсь отдохнуть, а в тот день почему-то не мог сомкнуть глаз. Отчаявшись уснуть, я сел за маленький столик и принялся смотреть в окошко. Горячий, окрашенный дизельным выхлопом ветерок лениво трепал несвежую выцветшую занавеску.
Пустынная дорога, разомлев и размякнув от сумасшедшей жары, нехотя валилась под колеса наших грузовиков.
Из раскаленного репродуктора, стоявшего на крыше головной машине, словно из опрокинутой набок урны, сыпались обрывки полузабытых мелодий: самая свежая из них была старше меня лет на пять.
Вдруг протяжный рев автомобильного мотора резкой и тревожной нотой перекрыл всю эту какофонию; я стал внимательно вглядываться, пытаясь определить источник звука: красная "копейка", истерично повизгивая шинами, неслась навстречу цирковой колонне.
Я хорошо рассмотрел сидящего за рулем молодого мужчину; как мне показалось, он немного нервно улыбался. На заднем сиденьи прыгал белобрысый кудрявый мальчишка; он что-то кричал мужчине на ухо, и тот виновато пожимал плечами.
"Копейка" промелькнула мимо моего фургона и скрылась из виду. Куда он так торопился? Погони за ним не было, а от себя — все равно не убежишь. Это уж точно, можете мне поверить…

* * *

Почему так хорошо запомнилась эта случайная встреча на дороге? А черт его знает! Сам не пойму. Просто врезалась в память, и все тут.
В общем, мы прибыли в Энск.

* * *

Странствующая труппа вынуждена экономить на униформе. Когда приходится разворачивать на новом месте шапито, работают все: с раннего утра и до того момента, пока шатер не будет стоять на центральной площади.
Затем самые молодые (и я в том числе) бегут расклеивать афиши — не очень крепко и желательно повыше, чтобы часть из них можно было потом аккуратно снять. Опять же — экономия!
Наш номер (скажу без ложной скромности) — гвоздь программы. Первое отделение обычно завершает Васильич — у него нет сложной иллюзионной аппаратуры, поэтому антракт для специальной подготовки ему не нужен.
Васильичу уже далеко за шестьдесят, но он все еще молодится: красит волосы и носит корсет старинной выделки — из китового уса. Уверяет, что когда-то давно у него был роскошный аттракцион — дрессированные львы. Говорит, что животные погибли от голода в годы войны, и он, потрясенный мучениями царственных питомцев, поклялся никогда больше не работать со зверями. При этом неизменно добавляет, что с тех пор не представляет свою жизнь без риска — поэтому бреется только опасной бритвой.
Он рассказывает это без тени улыбки, с абсолютно серьезным лицом, но никому и в голову не приходит заметить явное несоответствие дат: ведь в сороковом ему еще и десяти не было.
По-моему, он нарочно все придумывает, чтобы заранее направить возможные сплетни и пересуды в удобное для себя русло — лишь бы поменьше болтали о другом — о его романе с новой, специально на один сезон взятой ассистенткой ("внучатая племянница", — так рекомендовал ее старый сатир.) Племяннице слегка за тридцать, у нее полноватые гладкие ноги, большая грудь, осыпанная множеством родинок, и черные усики над пухлой губой. Когда Васильич смотрит на свою "родственницу", мне кажется, что он сейчас начнет облизываться.
Еще у нас есть силовой жонглер — Юра Козупеев, (за глаза — просто Козупей), выступающий под псевдонимом Кузнец Вакула. Его внушительные мышцы уже немного заплыли жиром. Юре за сорок, на манеже он тяжело дышит, сильно потеет и, случается, попукивает — шутка ли дело, в последний раз он заказывал себе реквизит пятнадцать лет назад, но силы-то уже не те, что прежде, а на новые позолоченные шары и гири — денег нет. Юра хочет красиво уйти — отработать прощальный сезон если не за границей, то хотя бы в Москве, при полных аншлагах, но пока никто не приглашает, вот он и держится из последних сил — по-детски наивно полагая, что финал его артистической карьеры обязательно будет таким же блестящим и громким, как в свое время — дебют. Честно говоря, бывает жалко смотреть, как Юра работает свой номер: глаза наливаются кровью, колени дрожат, на шее вздуваются толстые синие вены — в движениях никакой легкости, только неимоверное напряжение и огромная усталость, а длинные рыжие косицы спутанных волос, торчащих из подмышек, блестя и переливаясь каплями пота в беспощадном свете софитов, придают Юриным движениям вялую комичность.
Что же касается смеха… Он звучит постоянно, когда на манеж выходит Сержик — наш коверный Серега Авдеев. Вот уж мастер! Жонглирование, эквилибр, свободная пластика, музыкальная эксцентрика — любой цирковой жанр ему по силам! Сержик замечательно играет на скрипке — старой, поцарапанной, расколотой и снова склеенной его золотыми руками. А какая потрясающая органика! Он абсолютно естествен — в каждом жесте и в каждой гримасе. Но…
Если бы не было этого извечного "но", Сержик давно бы уже имел ангажемент в Монте-Карло.
Пьет он сильно… Причем "сильно" — это очень мягко сказано.
Васильич запрещает Сержику выходить в город — он так и ночует в цирке, закутавшись в занавес. И все равно: стоит хотя бы на минуту ослабить внимание — а Сержик уже лыка не вяжет!
Итак, мы прибыли в Энск…

* * *

Я прекрасно помню все события, случившиеся потом, помню буквально по минутам — потому что не раз и не два старательно воскрешал их в своей памяти, пытаясь разобраться: где же она, высшая точка моей траектории?
Понимаете, вся эта история очень смахивает на обычное сальто: вот летишь спиной вперед, выше и выше, затем — раз! — и уже летишь вниз.
Но в точке переворота на какую-то ничтожную долю мгновения утрачиваешь ориентацию в пространстве и контроль над собственным телом — поэтому ее еще называют мертвой точкой.
И вот я хотел уяснить: где же она, мертвая точка в моей истории?
В какой момент произошел переворот?
Теперь-то я знаю. Но сначала я этого не понимал…
Я еще маленько выпью, вы не возражаете?

* * *

Ну да… Первые два дня все было ничего. К счастью, самые худшие предположения Васильича не оправдались, и во вторник мы работали уже два представления: утром и вечером.
А вот в среду-то все и началось. На сцене появились сразу три новых действующих лица, и каждому из них суждено было сыграть очень важную роль.
Первым пришел Костыль — местный энский "авторитет". Высокий, худой, желтолицый, в мятых брюках и дорогих, но нечищеных ботинках. На его лице играла презрительная улыбка. Костыля сопровождала грозная свита: пара здоровенных тупиц, угрюмо озиравшихся по сторонам.
Мы давно привыкли к подобным визитам. В каждом городке и даже городишке обязательно существует свой местный (точнее сказать — местечковый) "авторитет". От столичных бандитов подобная публика отличается, как трактор от "Мерседеса". Обычно с ними достаточно откровенно поговорить: взять лист бумаги, перемножить количество кресел в шапито на стоимость билета и затем разделить пополам, а то и на три (полный зал бывает очень редко). Чаще всего приходится наблюдать следующую реакцию — провинциальные мафиози долго чешут репу, а потом удивленно спрашивают: "А зачем вы вообще этим занимаетесь? Чего мотаетесь-то впустую?", на что получают честный ответ: "Мы так живем. Это — наша жизнь."
Костыль остановился на пороге служебного входа и брезгливо поморщился, втянув ноздрями резкий неистребимый запах бродячего цирка. В этот момент дверной проем загородила огромная фигура Юры Козупеева. Силач уныло жевал куриную ногу. По условиям контракта — для поддержания мышечной массы — ему полагалось бесплатное дополнительное питание: одна курица и один килограмм творога каждый день.
Юра задумчиво смотрел на незваных гостей сверху вниз.
— Эй! Кто у вас здесь главный? — грубо спросил Костыль.
Юра нахмурился — он всегда так делал, когда размышлял о чем-то серьезном.
— Я так полагаю, что я, — после долгой паузы рассудительно изрек Козупей и снова замолчал. — Хотя почему-то далеко не все придерживаются этой точки зрения, — честно добавил он некоторое время спустя и вдруг смущенно спрятал за спину руку, сжимавшую обглоданную кость.
— Эй ты, клоун, — рассердился Костыль, — я спрашиваю, где директор?
— Я — силовой жонглер, — с достоинством сказал Юра, тщательно подбирая каждое слово. — А директор — у себя, — он потерял всякий интерес к дальнейшему разговору с наглым визитером, развернулся и неспешно пошел в гримерку.
Костыль опешил. Он растерянно озирался по сторонам, выискивая, к кому бы еще обратиться.
Внезапно, будто из под земли, появился Васильич. Он всегда возникал неожиданно, как и подобает артисту его жанра.
Васильич все понял без слов:
— Вы ко мне? Пойдемте в кабинет, поговорим. А ребята ваши пусть здесь подождут, хорошо? У меня кабинетик маленький, все не поместимся, — и, мягко пресекая возможные возражения, спросил, — а вы уже были на нашем представлении? Еще нет? Приходите, обязательно приходите. У вас есть детишки?
Через полчаса Васильич снова показался на пороге — с Костылем под ручку. От них пахло коньяком, они улыбались друг другу, словно старинные приятели.
— Так, значит, в воскресенье уже уезжаете? — говорил Костыль.
— Да, — виновато улыбаясь, кивал Васильич.
— А то — это… Оставайтесь! Пусть будет у нас в Энске свой цирк. Я договорюсь, с кем надо, — убеждал Костыль.
— Прогорим, — ласково отвечал Васильич. — Ходить никто не будет. На неделю всего приехали, и то — сборов никаких. Хватило бы, чтобы за аренду заплатить. Да на бензин.
— Ничего, — убежденно говорил Костыль, — мы сегодня вечером придем. Все придем.
— Приходите! — с наигранной радостью восклицал Васильич. — Будем ждать. Я вас встречу. Посажу на лучшие места.
— Да ладно. Чего там? — возражал Костыль. — Билеты мы сами купим. Деньги есть. Это хорошо, что вы приехали. А то у нас культурно отдохнуть негде. Сходить-то некуда. Только в театр — драматический, но там ведь со скуки помрешь. Восьмой год одно и то же играют. "Быть или не быть?" Тоже мне, проблема. Вот "пить или не пить?" они не спрашивают, квасят все: от главного режиссера до последнего осветителя, а "быть или не быть?" их, понимаешь, страшно интересует. Еще, правда, есть у нас казино — как во всяком большом городе. Но там вообще — скука смертная. Посетителей почти не бывает, а с самим собой резаться в рулетку — последнее дело. Я в этом казино, видишь ли — хозяин. А вот цирк — это хорошо. Это то, что нужно.
— Милости просим! — кланялся Васильич.
Костыль в сопровождении свиты сел в машину и уехал. Васильич стер улыбку с лица и пошел мыть руки. Цель была достигнута: Костыль хотел обложить нас данью, но передумал — благодаря блестящему умению Васильича убеждать любого собеседника.
Первый крутой поворот в этой истории был пройден благополучно. Второй не заставил себя долго ждать.

* * *

Мы готовились к утреннему представлению: разминались, гримировались; кто-то раскатывал ковер на манеже, кто-то в амфитеатре выметал мусор из-под сидений.
Юра Козупеев лениво переругивался с Васильичем: утверждал, что потянул на тренировке спину, и теперь не может выступать — пусть, мол, Васильич ищет ему замену; ну а Васильич, прикладывая руки к сердцу, клялся и божился, что Юре замену не сыскать не то что в труппе — во всей России, а то и в целой Европе. "Ну то-то же!" — басил довольно Юра и шел в гримерку: ему только того и надо было.
Словом, все шло своим чередом.
И вот представление началось. Первое отделение, по традиции, закрывал Васильич. Трюки у него, как я уже говорил, не отличались особой сложностью. Их может работать каждый — была бы аппаратура. Внимание публики умело отвлекала ассистентка: колыхала исполинским напудренным бюстом, кокетливо покручивала немаленькой кормой, протягивая "магу и чародею" то "волшебный платок", то "летающую трость", то — "загадочный ящик", из которого таинственным образом исчезали положенные внутрь предметы. Наконец "родственники" закончили номер и, сорвав жидкий аплодисмент, ушли за кулисы. Точнее, Васильич увел "племянницу", держа ее руку высоко над головой, а сам тут же вернулся и объявил антракт.
После антракта настала наша очередь. Мы исполнили обычную программу: не очень сложную — зато чисто и без ошибок. Нам хлопали больше, чем остальным. (Правда, Козупей уверяет, что ему каждый раз устраивают овацию — однако никто, кроме него самого, этого не слышит.)
Представление закончилось — и все пятьдесят человек, не пожалевшие двадцати рублей на билет, неспешно потянулись к выходу — из прохладного полумрака в раскаленную духоту июльского полдня.
Вся труппа — в полном составе — вышла на поклоны.
Потом, когда последние зрители покинули шапито, мы закрыли двери, выключили свет и разбрелись кто куда.

* * *

Я направился в свой фургончик. До вечернего представления оставалось еще много времени, и я хотел поспать часок-другой: так проще переносить жару и голод — ведь плотно поесть я смогу только вечером, после работы; с пустым желудком летается легче.
Я открыл дверцу с нарисованными на ней синей краской крылышками и застыл в изумлении: посреди комнаты на стуле восседал совершенно незнакомый человек и пристально смотрел на меня, слегка улыбаясь. Признаюсь, я опешил. Да и вид у незнакомца был, мягко говоря, обескураживающий: черный, безукоризненно сидящий смокинг, ослепительно белый пластрон, бабочка, в петлице — алая роза, а на мизинце — перстень с прозрачным голубоватым камнем. Наверное, это был бриллиант — я не разбираюсь в драгоценностях. Одним словом, незваный гость не выглядел жуликом или воришкой; напротив, было в его облике нечто значительное, нечто, внушавшее уважение и даже некую робость.
Увидев меня, он поспешно вскочил со стула и весело рассмеялся.
— Ах, здравствуйте, здравствуйте! — он завладел моей рукой и принялся энергично ее трясти. — Вы уж простите, ради Бога! — тут последовал новый взрыв смеха, — что я без приглашения!
— Вы кто? — настороженно спросил я. Тогда мне казалось, что это самый естественный в подобной ситуации вопрос. Как оказалось впоследствии — наиболее глупый из всех возможных.
— К величайшему сожалению, никто не может меня вам представить, поэтому отрекомендуюсь сам, — он вытащил из нагрудного кармана (откуда-то из-под розы, и протянул вместе с оторвавшимся алым лепестком) визитку с золоченым обрезом. Я тупо уставился в массивные черные буквы, набранные кудрявой латиницей.
Фамилия не прояснила ровным счетом ничего — мало того, она показалась мне ничуть не менее диковинной, чем внешний облик ее обладателя.
Тогда я задал еще один вопрос — ненамного умнее предыдущего:
— Чего вы от меня хотите?
Незнакомец прекратил улыбаться и стал серьезен:
— Я хочу быть вашим импресарио. Хочу предложить вам хороший ангажемент.
Мне показалось, что я не расслышал его слов; вернее, расслышал их неправильно.
— Как вы сказали? Импресарио? Хороший ангажемент?
— Да, — твердо отвечал он. — Почему вас это удивляет?
— Ну, видите ли… — замялся я. — Не могу понять, чем я привлек ваше внимание. Таких ведь много… У нас не очень сложные трюки…
Незнакомец согласно закивал:
— И все же вы меня очень заинтересовали. Я был на утреннем представлении. Видел ваш номер. Вы — великий гимнаст, поверьте моему слову. У меня нюх на эти вещи. Тройное сальто вам вполне по силам.
Я с недоверием посмотрел на него и, пожав плечами, сказал:
— Ну, может быть… Года через два… Я, наверное, смогу…
Незнакомец снова засмеялся:
— Нет! Думаю, что раньше… Гораздо раньше! У меня есть некоторый опыт в подобных делах. Я — очень известный импресарио и антрепренер. Но, главным образом, я широко известен как режиссер… Режиссер-постановщик разнообразных массовых зрелищ! Вы же знаете, как важно в нашем деле продумать все действие заранее; самым тщательным образом спланировать представление и отрепетировать его до мелочей. Ошибок быть не должно, иначе провал неизбежен! Кстати, в скором времени я собираюсь поставить очередное увлекательное шоу и хочу, чтобы вы тоже в нем участвовали, — он выдержал значительную паузу. — Более того, хочу, чтобы вы исполнили в моем шоу главную роль. Согласны?
Я подумал, что он просто сумасшедший, и поэтому бросил довольно резко:
— Я ничего о вас раньше не слышал! Почему я должен принимать всерьез ваши слова?
Вместо ответа он улыбнулся — тонкие черные усики нервно вздрогнули — и достал из внутреннего кармана смокинга цветную фотокарточку. На фото он стоял рядом с невысоким атлетом в белой майке; синие крылышки, на манер ангельских, украшали широкие плечи гимнаста.
— Лето прошлого года, — бесстрастно прокомментировал незнакомец. — Лас-Вегас, казино "Тадж-Махал". А это — мой хороший приятель…
У меня перехватило дыхание.
— Майкл Йорк! — сдавленным голосом закончил я.
— Именно! — подтвердил незнакомец и зашелся счастливым смехом. — Ну что, согласны работать со мной? А в награду — синие крылышки на плечах. Наподобие ангельских? Смешно, правда?

* * *

Не знаю, кому как, но мне было совсем не смешно. Деньги, слава, почет, — все отошло на второй план. Главное — крылышки! Темно-синие крылышки, вытатуированные на плечах, как знак принадлежности к касте избранных. Избранных свыше, ибо во всем мире таких людей — единицы!
Теперь-то я понял всю злодейскую гениальность его замысла. Теперь мне тоже смешно. Все тщета, суета, тлен! Нельзя через черный ход попасть в число избранных свыше! Такие попытки всегда плохо заканчиваются!
Теперь я это знаю… А тогда — согласился!

* * *

Незнакомец пристально посмотрел мне в глаза и сказал, отчеканивая каждое слово:
— Сегодня, на вечернем представлении, ты сделаешь тройное сальто, — почему-то, получив мое согласие, он сразу перешел на "ты". Я не решился ответить ему тем же. — Это не так сложно. Надо внимательно слушать себя. И свое сердце. Тогда ты сможешь летать даже с закрытыми глазами. Слушай, — он согнул указательный палец и розовым, отполированным ногтем — настолько гладким и блестящим, что я увидел в нем свое искаженное и перевернутое отражение — трижды стукнул мне в грудь, попадая в такт с биением моего сердца. — Три удара — три оборота. И приходишь прямо в руки. Вот и все. Надо только настроить свое сердце — оно должно биться ровно.
— Но как этого добиться? — недоумевал я. — Во время выступления это совершенно невозможно.
— Возможно, — ласково успокоил незнакомец. — Перед тем, как делать трюк, найди меня глазами в толпе, среди зрителей. Я буду сидеть справа от занавеса, в четвертом ряду. Посмотри на меня, и ты почувствуешь, как твое сердце бьется ровно — в том же ритме, что и сейчас.
— Ну хорошо, — я все еще не верил ему, — пусть так. Но вы же не сможете сидеть на всех моих представлениях. И вообще — я сам хочу делать три оборота, без посторонней помощи.
— Ты все будешь делать сам, — пообещал он. — Я не смогу тебя постоянно опекать. Придет время, и я подарю тебе этот ритм. Навсегда. Готов ли ты к такому подарку? Подумай, это нелегкий выбор!
— Готов! — радостно ответил я, весь внутренне обмирая от восторга. "Нелегкий выбор!" Что он имел в виду? То, что мне придется бросить труппу? Но ведь я только и ждал момента, чтобы сделать это. Наконец-то! С тройным сальто я получу ангажемент где угодно. Где угодно, но только не в этом запыленном Энске. Только не в этой забытой Богом дыре… Все будет по-другому… Все будет совсем иначе. Я уеду в Америку: в Лас-Вегас. Или в Майами. Какая разница! Я уеду отсюда! Мне всего двадцать три года, я здоров, красив, силен и необычайно талантлив! Да! Все будет именно так, если только…
"Если только…" — в сердце мое закралась непонятная тревога, и я с подозрением взглянул на незнакомца. "Если только он не обманывает!", — подумал я.
— Ну что вы? К чему мне вас обманывать? — всплеснул руками незнакомец. Он почему-то опять перешел на "вы". — А впрочем… Не буду тратить время впустую. Вечером вы сами во всем убедитесь. Итак, справа от занавеса, четвертый ряд. До встречи! — он встал и, стремительно прошествовав мимо меня, исчез за дверью. Я хотел было броситься ему вслед, но ноги не слушались, и я упал ничком на кровать. Упал и мгновенно уснул.

* * *

Проснулся я оттого, что в дверь фургончика кто-то сильно постучал. Я с трудом поднялся с кровати и поплелся открывать.
Это оказался мой ловетор, Евгений.
— Ничего себе! — весело присвистнул он. — До представления — всего час, а ты спишь! Скорее вставай и начинай разминаться!
Я потер отяжелевшую от духоты голову.
— Слушай, Женька! Мне такой дурацкий сон приснился! Какой-то мужик с бабочкой, в черном костюме… как он называется?…
— Фрак, что ли?
— Ну да. То есть нет. У фрака — сзади полоски висят. А у этого — полоски обрезаны, и воротник обшит блестящей такой тканью…
— Смокинг, что ли?
— Во! Точно! Смокинг. И вот мужик в смокинге пришел ко мне и что-то говорил… Не помню точно, что…
— Потом вспомнишь. Давай разминайся.
— Да… Да… — задумчиво пробормотал я. — Пора уже… Что же он мне сказал? Не могу вспомнить…
Женька открыл кран, набрал в пригоршню теплой воды, пахнувшей ржавчиной и хлоркой, и плеснул мне в лицо.
— Забудь про мужика, соня! Работать пора! Так ты никогда тройное сальто не сделаешь!
Я зажмурил глаза, почувствовал противный вкус на губах и в этот момент явственно увидел перед собой лицо незнакомца — так в книге между строк, описывающих внешность главного героя, постепенно проступает лицо самого автора.
Увидел его лицо и все вспомнил! Весь наш разговор — от начала до конца, каждое слово. Вспомнил — и поверил!
— Женька! — сказал я твердо. — Я сегодня буду тройное делать. Поймаешь?
Он оторопело посмотрел на меня.
— Тройное? — переспросил с тревогой. — Чего это ты вдруг? Перегрелся, что ли? На репетициях-то у нас не получалось. Зачем зря рисковать? Нет, поймать-то я тебя поймаю — если закрутишься правильно, да раскроешься вовремя… Поймать-то я тебя поймаю… — неуверенно повторил он.
— Вот и хорошо! После двойного — с двумя пируэтами — я сделаю паузу. Постою, сосредоточусь… Надо, чтобы в этот момент была дробь! Скажи Васильичу…
— Ну, уж это я ебу! — замахал руками Женька. — Васильичу сам обо всем говори: с меня он голову снимет, а тебе — с рук сойдет.
— Ладно, скажу! Где-нибудь в антракте. Пусть он объявит, мол, тройное сальто, рекордный трюк, и будет дробь. Сегодня я сделаю тройное сальто!
— Тогда что ж? — ехидно спросил Женька. — Вечером будем колоть и обмывать КРЫЛЫШКИ?
От этих слов сердце мое радостно забилось. Да! Конечно! Если сделаю тройное, тогда вечером сразу и наколем! Рисунок этих крылышек у меня есть — точь-в-точь такие же, как и у Майкла Йорка. Такие, знаете, наподобие ангельских…
— Да! Конечно! Вечером и наколем! — ответил я.
— Ну хорошо, — согласился Женька. — А если не сделаешь? Что тогда?
Я тяжело вздохнул и помрачнел:
— Ну, а что — тогда? Тогда — приду в страховочную сетку, прямо в середину, как ребеночек — в мамину колыбель, затем встану, залезу по веревочной лестнице наверх и сделаю еще раз двойное с двумя пируэтами.
— Кураж не потеряешь?
— Вроде не должен…
— Ну смотри, — Женька сочувственно хлопнул меня по плечу. — Если передумаешь, ты просто махни рукой — вот так! перед собой, слева направо, и я пойму, что работаем обычную программу, без тройного. Ладно?
— Угу, — подтвердил я и стал разминаться.
До представления оставался всего час.

* * *

И вот — началось! Оркестр грянул марш!..
Это я так говорю: "оркестр грянул", а на самом деле — никакого оркестра у нас и в помине не было. Сидел за пультом полуглухой Марк Захарович Пысин, гордо именовавший себя "режиссером-постановщиком звукового оформления спектаклей" и, отчаянно борясь с чесночной отрыжкой и похмельной дрожью в руках, пытался вовремя включить нужную фонограмму. Когда ему это удавалось, он гордо заявлял: "Пальчики-то! Почти как у Ван Клиберна — так прямо ходуном и ходят!".
Козупей работал под песню Зыкиной "Я — Земля, я своих провожаю питомцев…", Васильич предпочитал "Ах ты фокусник, фокусник-чудак!", а мы летали под "Притяжение Земли" и "Траву у дома". Вы, наверное, и не знаете таких песен? Я бы тоже не знал, если бы они не хранились у Марка Захаровича в "фонотеке" — фибровом чемоданчике со сломанными замками и потому перетянутом грубой бечевкой. Но это еще ничего: акробаты на подкидной доске братья Алмазовы (на самом деле — никакие не братья, и уж тем более — не Алмазовы, а просто артисты Павлов, Семенов, Хавкин, Маркин и Селезнев) выступали под ускоренный — примерно в два раза — залихватский мотивчик народной песни "Коробейники": бесконечное повторение одних и тех же тактов, а в финале — помпезное "Советский цирк!.."
Ну так вот! Оркестр грянул марш! Представление началось!
Сержик — коверный — топтался в кулисах и внимательно следил за ходом спектакля. В паре метров от него стоял большой ящик с реквизитом. Если происходила какая-то заминка, Сержик выхватывал из ящика первый попавшийся предмет и бежал заполнять паузу. Он был артист от Бога! — мог держать публику сколько угодно. А уж когда играл на скрипке…
(Сейчас, вспоминая Сержика, я думаю, что не он, а мы заполняли паузы между его выходами на манеж. Мы работали, а он — жил. Он был велик во всем: и в большом, и в малом. Грустное превращал в смешное, а смешное — в грустное. Вещи самые обыкновенные у него приобретали новый глубокий смысл, а те, что казались важными и неизменными, становились вдруг пустыми безделушками. Жизнь для него была клоунадой, а клоунада — жизнью. Два года спустя он уснул пьяным в сугробе и замерз. Его нашли случайные прохожие и, подняв на руки, понесли в больницу. Все это уже было однажды и только край черного пальто не волочился по земле — не было у Сержика черного пальто, вообще никакого не было.)
А пока — Сержик, волнуясь, топтался в кулисах. Неподалеку степенно разогревался Козупей. Он подбрасывал блестящее золотистое ядро и ловил его на спину: Козупей при этом громко крякал, а спина — хрустела. По могучей шее стекали капли жирного пота.
Васильич наблюдал за представлением по другую сторону занавеса: ведь он был шпрехшталмейстером. Наконец настала и его очередь: на арену вывезли аппаратуру, вышла "племянница", и Марк Захарович, немного замешкавшись, дал музыку.
Когда номер закончился, Васильич громко объявил: "Антракт!"

* * *

Все время, пока шло первое отделение, я мучился вопросами: «Что это был за незнакомец? И был ли он на самом деле? Может, он только приснился мне? А если не приснился, то сдержал ли свое обещание? Пришел ли он на представление? А, может быть, пришел, да не было места в четвертом ряду, сразу справа от занавеса, от выхода на манеж, и он сел на другое место?»
Я страшно переживал и вместе с тем очень боялся просто выглянуть и посмотреть, кто там сидит в четвертом ряду. Но больше всего я боялся потому, что не мог понять, чего же я боюсь больше: увидеть его или не увидеть? Что, путано излагаю? А вы попробуйте, поставьте себя на мое место, и тогда сразу поймете, что я имею в виду.
В конце антракта я сбегал к Марку Захаровичу и объяснил, что мне нужна барабанная дробь: когда я застыну на месте и подниму вверх правую руку. Старик кивнул в ответ, громко рыгнул и помахал сухонькой ладошкой возле рта, волнами разгоняя чесночный аромат.
Между вторым звонком и третьим я подскочил к Васильичу и заявил, что собираюсь исполнять сегодня тройное сальто, и поэтому прошу его объявить, мол, рекордный трюк, и все такое — в тот момент, когда я застыну на месте и подниму вверх правую руку.
Васильич остолбенел и несколько мгновений стоял неподвижно. Затем он что-то такое пробормотал… Попытался возразить… Но я был уже за чертой. Мысленно я докручивал второй оборот и входил в третий. Я еще раз твердо сказал, что сделаю тройное сальто — во что бы то ни стало. "Сделаю — или сдохну!" — добавил про себя.
— Ну что ж… Если трюк готов… — промямлил Васильич, изображая согласие. И пожал плечами. — Если ты уже отрепетировал… Не осрамись… Публика, все ж таки.
Но мне было наплевать: и на публику, и на Васильича, — на всех. Крылышки! Я думал только о них, и ни о чем больше!

* * *

И вот — марш. Васильич раскатисто объявляет, с каждым словом все повышая и повышая голос: «Выступают… воздушные гимнасты…», затем вполоборота поворачивается лицом к занавесу и делает рукой широкий жест, предваряя наш выход.
Мы бодро выбегаем и на мгновение застываем посреди арены, ослепленные разноцветным сиянием софитов. Стоим, слегка щурясь, привыкаем к яркому освещению. Пятки вместе, носки врозь, руки приветственно воздеты и разведены в разные стороны; рты растянуты до ушей. Улыбка — это то, без чего на манеж выходить нельзя. Это универсальная маска, которая во все время выступления должна оставаться на лице.
Ты можешь сорваться с проволоки, с каната, с трапеции, разбиться на тысячу осколков, сломать шею и больше никогда не почувствовать собственного тела, но пока ты на манеже — улыбайся, черт возьми! Ну, а если уж совсем худо, и улыбки не получается — уткни лицо в ковер; не зря же он красного цвета — и не то подчас скрывает.
Только клоун вовсе не обязан улыбаться публике; перед ним задача потруднее — он обязан вызывать у публики смех.
Итак, мы выходим на манеж. Я все еще не решаюсь посмотреть, кто же там сидит в четвертом ряду, справа от занавеса.
Мы с Женькой хватаемся за лестницы и лезем наверх.
Я не чувствую своего веса и, кажется, прикладываю огромные усилия, чтобы не выпустить из рук веревку и не взлететь под самый купол.
Конечно, руки у меня почти такие же сильные, как и ноги: один раз на спор я сбросил ботинки, сунул в них ладони, чтобы не испачкать, и поднялся по ступенькам на пятый этаж — на одних только руках. Но все равно, никогда прежде не ощущал я такой легкости в теле.
Вот Женька уселся на штамберте и начал раскачиваться. Раскачавшись, он перевернулся вниз головой, уперся в перекладину животом и обвил ногами стропы. Теперь его чуткие цепкие пальцы свободны, и он внимательно следит за каждым моим движением.
Я стою на доске, левой рукой крепко ухватившись за трапецию, а правой держась за тонкий трос растяжки. Наконец я улавливаю Женькин ритм, обеими ногами отталкиваюсь что есть сил от доски, правой рукой хватаюсь за посыпанную жженой магнезией буковую перекладину и после секундной паузы несусь вниз, в гремящую бравурной музыкой и пробиваемую разноцветными лучами пустоту. Ох уж эта стремительно набегающая пустота! Каждый раз она пытается высосать из меня все внутренности: "под ложечкой" замирает, кишки мелко трепещут, а сердце отчаянно бьется, стучит куда-то в ребра, противясь опасному падению в жуткую бездну, очерченную красным кругом, диаметр которого — ровно чертова дюжина метров… Одно умеряет сердечный галоп: то, что бездна эта накрыта спасательной — бывает, что и спасительной! — мелкоячеистой сетью.
После нижней точки траектории следует подъем. Я выгибаю тело, словно натягиваю лук — увеличивая тем самым инерцию. Достигнув высшей точки, на мгновение замираю, прикидываю расстояние до Женькиных рук, и вижу, как мышцы его спины напрягаются, наливаются металлом, бронзовеют. В эту секунду Женька будто раздувается, становится шире — я вижу, он готов… и улетаю на второй заход. Мчусь — но уже в обратную сторону, задом наперед, и над местом первоначального старта старательно складываюсь пополам — тяну носочки, мобилизую плечевой пояс; живот гудит, как пустой барабан — напряженный до предела брюшной пресс выдавливает из легких остатки воздуха; затем, в последний миг зависания над манящей бездной — глубокий вдох, и снова — вниз!
Но с той только разницей, что на подлете к противоположной высшей точке я уже не выгибаюсь, а наоборот — группируюсь. Сальто! Пируэт!! Обеими ладонями ударяю Женьку по запястьям; он делает то же самое — обязательно нужно со шлепком, чтобы захват был крепче. Есть захват! Руки — и мои, и Женькины — одновременно разгибаются в локтях, и в этот миг мы резко и коротко выдыхаем: "Ха!"
Один тур качаемся вместе — срастаемся в целый, слитый в едином невероятном усилии живой механизм с туго взведенной пружиной; пора! Женька выстреливает меня, словно из катапульты — прямо в перекладину пустой трапеции, вернувшейся назад после порожнего пробега; я чувствую чудовищное напряжение его мускулов и каждый раз боюсь, что однажды они лопнут — с громким глухим треском, и мой партнер разорвется пополам. Но нет! Женька тяжело отдувается, кровь приливает к его голове, глаза краснеют, однако он через силу пытается улыбнуться: улыбайся, черт тебя дери — ты же на манеже! Он садится на штамберте и простирает над зрителями мощную длань, словно благословляет их.
Я вскакиваю на свою приступочку и механически растягиваю губы. Руки мои дрожат; вены на них вздулись.
Хлопают нам или нет, я не слышу — в ушах сильно стучит. Разноцветные лучи ощупывают меня со всех сторон, и музыка плывет из динамиков — как через подушку: бу-бу-бу…
Мы работаем номер…

* * *

Но вот все трюки исполнены: Васильич стоит внизу, мелко пританцовывая, готовый в любую секунду сорваться с места и бежать подставлять падающему спину.
Женька часто дышит; сквозь грим и толстый слой магнезии видно, что он весь багровый — а вы попробуйте поболтаться двадцать минут вниз головой, да еще ловить и кидать при этом партнера. Это снизу кажется, что я маленький и легкий. Действительно, рост у меня — сто шестьдесят пять, но я же весь покрыт мышцами, словно панцирем — поэтому вес подбирается к семидесяти восьми: при том, что в теле нет ни капли жира и кость не особенно широкая.
Наступает ГЛАВНЫЙ момент. Сейчас буду делать тройное. Я застываю на месте и поднимаю вверх правую руку. Дробь! Напряженная барабанная дробь, но я ее почти не слышу — так неистово колотится мое бедное сердце. Вот оно замирает — я медленно опускаю глаза; встречный свет ярких софитов слепит, но я понемногу привыкаю… в четвертом ряду, справа от занавеса… сидит он… А рядом с ним — девушка необыкновенной красоты. Я пристально смотрю на эту парочку — незнакомца в черном смокинге с белой (уже белой) розой в петлице и молодую прекрасную девушку — и вдруг отчетливо вижу, как он трижды неторопливо касается своим длинным тонким пальцем ее нежного округлого плеча. А она будто и не замечает: тревожно изогнула спину и уставилась вверх, под купол — на меня, должно быть.
Мы смотрим друг на друга… Ближе, еще ближе… Расстояние между нами постепенно сжимается: метр за метром, словно неуступчивая пружина под действием таинственной силы; как вдруг! — вырывается из неволящих ее тисков, мгновенно распрямляется, и снова лиц различить невозможно, одни только белые пятна. Но все, что мне было нужно, я уже разглядел.
Сердце бьется ровно, как швейцарские часы — откусывает от гладкой ткани времени абсолютно одинаковые кусочки, и они падают — и пропадают — с завораживающим металлическим шелестом.
— Ап! — говорю я негромко, и Женька снова начинает раскачиваться. Вот он опять переворачивается и обвивает ногами стропы. Я подпрыгиваю и мчусь вниз. Раскачиваюсь. Один тур, второй… Пора вылетать! Единственное, что я слышу — это глухие удары в своей груди. Один, два, три! Один оборот, второй, третий! Один удар — один оборот. Резко "раскрываюсь", выхожу из группировки и оказываюсь чуть выше партнера. Ура! Амплитуды хватает!
В нашем деле главное — и к ловетору, и на трапецию приходить сверху. Выражаясь научно — образовывать замок на излете встречного движения.
Женька ловит меня чисто — "руки в руки". Мы мягко гасим инерцию вращения, одновременно с коротким выдохом разгибая руки в локтях. На лицо падает несколько капель Женькиного пота. Пару секунд спустя я возвращаюсь на трапецию и мягко встаю на свою приступочку. Вот и все! Тройное сальто получилось! Номер закончен. Я дрожу как в ознобе. Майка на спине вся мокрая. Я кланяюсь и прыгаю в сетку. Вскакиваю на ноги, подбегаю к краю и берусь обеими руками за боковой трос. Переворот — и я стою на манеже. Следом летит Женька. Васильич подходит к нам, аплодирует, заставляет кланяться зрителям. Мы — триумфаторы! Особенно я, конечно же.
Марк Захарович не жалеет допотопной аппаратуры — музыкальные звуки и посторонние хрипы воюют за право первыми выскочить из дребезжащих динамиков. В кулисах мнется труппа: Сержик приветливо машет рукой, Козупей ухмыляется, выставляя вверх большой палец, "племянница", словно в экстазе, трясет головой и упругим бюстом.
Но я быстро пробегаю по ним невидящим взглядом и смотрю в четвертый ряд, справа от занавеса: там пусто. Незнакомца нет. Девушка сидит, отчаянно хлопает в ладоши и что-то кричит. Но незнакомца нет!
Я оглядываю девушку всю: с ног до головы, а потом уже — с головы до ног; пытаюсь запомнить. Делаю ей какие-то знаки, но вижу, что она не понимает их смысла. Тогда я собираюсь уйти с манежа, но Васильич, широко улыбаясь, останавливает меня. Я шепчу ему сквозь зубы: "Пять минут! Задержи публику на пять минут!" и после очередной порции аплодисментов все же убегаю за кулисы, успевая бросить на ходу Сержику: "Сержик! Выручай! Задержи публику на пять минут!". Он не спрашивает: "Зачем?" — нет времени; он хватает скрипку и бежит на арену.
Пять минут у меня есть. Если незнакомец исчез, то хотя бы девушку я упустить не должен.
Я лечу, не разбирая дороги, в свой фургончик; на ходу срываю мокрое от пота трико, обтираю майкой лицо и волосы.
Через пару минут я уже одет в старые потертые джинсы, ветхую фланелевую рубашку и стоптанные кроссовки.
Я бегу назад и на ходу слышу, как неистовствует публика: Сержику устроили овацию за его нехитрый номер со скрипкой. И это после того, как я только что сделал тройное сальто! Да нас, таких, во всем мире — меньше десятка наберется! Вот и выступай после этого в провинции — все равно, что бисер перед свиньями метать! Для них что паяц, пропиликавший слезливый мотивчик, что исполнитель рекордного трюка — все едино! Обидно, конечно. Но сейчас главное не это. Сейчас главное — не потерять девушку. От нее я узнаю, как найти незнакомца, а уж когда найду его — уеду отсюда прочь: туда, где ценят настоящее искусство и настоящих артистов.
Натыкаясь в темноте на реквизит, опоры шатра, огнетушители и двери, бегу к выходу. Я ее запомнил — и сумею отличить в толпе от прочих местных красавиц. Другого шанса у меня нет.

* * *

Чего это я так разволновался? Рассказываю, а сам будто бы заново все переживаю… Вон, во временах даже запутался. Для меня-то это дела уже прошлые — значит, и время должно быть прошедшее. Так-то оно так, да расхлебывать приходится до сих пор. Сейчас, погодите минутку — плесну себе что-нибудь, а то стакан уже пустой.
Ну вот, теперь получше. Нет, закусывать пока не буду. Чего тут закусывать? Считай, и не пил ничего.
Ну, будете слушать дальше? Тогда не перебивайте…

* * *

Встал я, значит, у выхода, и жду. Минут пять ждал — потом повалил народ. Я, чтобы лучше видеть, даже на заборчик залез — сам-то росту небольшого. Смотрел-смотрел — нет незнакомца. Выходят нормальные мужики — с женами да с детьми; обычные работяги с натруженными руками и круглыми животами. В смокинге, естественно, ни одного. Все одеты, как люди. Да кроме странного импресарио во всем Энске, наверное, только Васильич был в смокинге — и то потому, что у него это рабочий костюм. Отметился, правда, один в малиновом пиджаке — Костыль. Ну так, для него это тоже — спецодежда.
По всему было видно, что у Костыля хорошее настроение — он танцующей походкой прошел к своему "Мерседесу", на ходу насвистывая простенькую мелодию — ту, которую сыграл Сержик на старенькой скрипочке.
Наконец появилась и девушка. Теперь я смог разглядеть ее поближе. Она была в простом белом платье. Короткая юбка открывала стройные мускулистые икры и по-детски круглые розовые коленки. Прямые светлые волосы, подстриженные ровным кружком, обрамляли милое лицо с изящными и тонко обрисованными чертами.
Было уже темно, и я, конечно, не мог разобрать, какого цвета ее глаза, но почему-то подумал, что голубые. У молоденьких блондинок, сияющих свежестью и красотой, обязательно должны быть голубые глаза — ну, на худой конец, серые.
Я пропустил ее чуть вперед, спрыгнул со своего насеста и двинулся следом. Так мы прошли метров сто. Или двести. Затем она вдруг остановилась и обернулась — я тоже замер. Уперев маленькую ручку с дешевеньким колечком на безымянном пальце в крутое бедро, она спросила — немного надменно:
— Ну? И долго мы так будем идти? — и вызывающе повела попкой; легкая белая ткань натянулась, наполнилась тугим телом, как парус — попутным ветром; явственно обозначились контуры ажурных трусиков.
Я выступил из темноты и стал рядом.
— Пока не придем, — ответил первое, что пришло в голову; впрочем, довольно искренне.
— Куда? — усмехнулась она.
— К тебе.
— Ха! — она была чуть выше меня и поэтому смотрела свысока. Хотя, даже если бы я был выше, все равно она смотрела бы на меня свысока. — А кто ты такой? — девушка скривила алые губки и ехидно прищурилась. — Что-то я впервые тебя вижу. Ты ведь не энский, правда? Энских я всех знаю.
— Неудивительно. Уверен, что и тебя все знают. Я действительно не местный. И тоже вижу тебя впервые. Ну чем не повод для знакомства?
— Повод — это еще не причина, — усмехнулась она и повернулась, чтобы уйти.
— Подожди! Я тебе сейчас кое-что покажу!
Она вся как-то сжалась и стала испуганно озираться:
— Не надо мне ничего показывать! — сказала громко, явно желая привлечь внимание немногочисленных припозднившихся прохожих. Потом-то я уже понял, что она приняла меня за эксбицио… эксгициби… вот черт! Это слово никогда мне не давалось! За извращенца, если говорить проще.
Я огляделся, подыскивая какой-нибудь подходящий предмет; увидел невдалеке стену дома с маленьким карнизом, проходящим в метре над землей. Разбег, два размашистых прыжка, толчок! Два оборота назад с пируэтом. Она замерла, потрясенная.
— Смотри! — с места, без видимых усилий я сделал сальто назад и потом — вперед. — Я — из цирковых. Ты же была сегодня на представлении? Наш номер — во втором отделении. Он закрывает программу. Я — воздушный гимнаст.
Ну, теперь-то можно было не сомневаться, что глаза у нее — голубые. Они загорелись в сумерках, как неоновые огни уличной рекламы.
— Ой, здорово! — она уже без колебаний подошла ко мне и взяла под руку. — А я подумала, что очередной страдалец меня преследует. Все мужики в этом городе помешаны на одном…
— Скорее, на одной, — уточнил я.
— Перестань… — неопределенный взмах рукой в пространстве. Не подтверждение, но уж тем более — не отрицание. Просто — продуманное и отработанное кокетство. — Проводи меня домой, — прозвучало, как приказ. Правда, она тут же смягчила его, добавив "пожалуйста".
— С удовольствием, — радостно согласился я — ведь именно этого я и хотел. — Как тебя зовут?
— Вика. Вика Пинт. Смешная фамилия, правда?
— Ну почему? — возразил я. — Многие из цирковых с удовольствием взяли бы себе такой псевдоним. Звучно, коротко и хорошо запоминается. Пинт — это здорово! То, что нужно! Ты только послушай, как звучит: Кио, Фриш, Пинт…
Вика обрадованно засмеялась:
— Я раньше об этом не думала. Оказывается, у меня отличная цирковая фамилия!
— Конечно!
Мы медленно брели по вечернему городу, и с каждым шагом Вика нравилась мне все больше и больше. Так бывает, когда знаешь девушку совсем недолго: не хватает времени понять, что она, в сущности, такая же, как и все прочие.
Я не решался спросить о незнакомце: мне хотелось, чтобы она сама рассказала про своего загадочного приятеля. Но она, похоже, и не думала говорить о нем:
— Вы надолго к нам, в Энск?
— До воскресенья.
— А потом куда?
— Потом — дальше.
— Тяжело, наверное, так жить: все время переезды?
— Да нет, — я пожал плечами. — Привыкаешь.
— А тебе бывает страшно? Там, наверху? — с непритворным испугом спросила Вика.
— Страшно? — я задумался. — Опасно там, это да. А насчет страшно? Не успеваешь бояться — ведь на манеже работать надо.
Вика посмотрела на меня с восхищением:
— Какие у тебя большие мускулы! — произнесла она очень нежно и очень тихо, почти шепотом, и украдкой поцеловала мой висок, стянутый липкой коркой высохшего пота. И это было так мило, так волнующе и вместе с тем так бесхитростно, что я сразу же обо всем забыл!
— А может, иногда и бывает… — невпопад пробормотал я и почувствовал, как становлюсь пунцовым. Хорошо, что было темно, и она этого не видела.
Несколько минут мы шли в полном молчании. Затем она остановилась и сказала:
— Ну, вот я и дома. Спасибо, что проводил… Я, наверное, еще раз приду в цирк. Может быть, завтра… Мне очень понравилось представление, — я сжимал ее прохладные влажные пальцы, а она отводила глаза; носок изящной туфельки смущенно вычерчивал на асфальте пологую дугу. — Извини, уже поздно… У меня очень строгий папа… — вдруг ее плотно сомкнутые губы быстро коснулись моих. На мгновение я остолбенел… Но этого было достаточно; она несильным, коротким движением высвободила руки и убежала. Хлопнула металлическая дверь подъезда, снабженная тугой пружиной; глухо щелкнул замок.
Я остался на улице один.

* * *

Почему она так сильно потрясла меня? И чем? Да, она была весьма миловидна, но все же, если разобраться, то — ничего особенного. Какой-то исключительной красоты, действующей подобно тягучей сладкой отраве, в ней не было. Ни расправленных крыльев гордого носа, ни знойных испепеляющих глаз, ни томного колыхания роскошного бюста, — ничего этого не было. Были только два поцелуя, такие же милые и естественные, как она сама — вот и все! И тем не менее, я долго не мог придти в себя.
А может, причина таилась вовсе не в ее прелести? Может, я любил ее в ту минуту за то, что она стала единственным связующим звеном между мной и таинственным импресарио?
Я вздрогнул. О-о-о, этот импресарио! Своей страшной загадкой он поразил меня наповал. Был он? Или не был? Что это? Наваждение или совпадение? Сам я сделал тройное сальто или нахожусь во власти чужой воли? Нравится мне Вика потому, что она — Вика, или же я, как собака, готов лизать ботинки, которые принадлежат моему хозяину?
Эти вопросы требовали немедленного разрешения, иначе крылышки утрачивали всякий смысл. А вместе с ними — и все остальное.

* * *

Я стряхнул охватившее меня оцепенение и посмотрел на дом. В четвертом этаже зажегся свет, и женский силуэт, промелькнувший в окне, показался мне знакомым!
Я бросился к подъездной двери, но она не поддавалась. Кодовый замок оказался крепким. Все попытки — признаюсь, весьма непродолжительные — подобрать заветные цифры окончились неудачей. И, как назло, никто из жильцов не хотел в этот час возвращаться домой.
Я начал терять терпение, и уже собирался постучать в стекло кому-нибудь на первом этаже, как вдруг мне в голову пришла блестящая мысль. Поблизости росло несколько высоких тополей. Верхушка самого большого находилась как раз вровень с крышей дома. Я прикинул: ветки на уровне четвертого этажа достаточно толстые и крепкие для того, чтобы выдержать мой вес. Долго я не раздумывал; забраться на нужную высоту оказалось делом — чуть было не сказал "одной минуты" — нет, мне потребовалось куда меньше минуты.
Свет в окне вдруг погас. Правда, не совсем — выключили только яркую люстру под потолком, а, торшер, стоявший в глубине комнаты, продолжал гореть.
Я обхватил ногами шершавый ствол дерева и лег животом на ветку; протянул руку к приоткрытым рамам. Из квартиры доносились голоса: мужской и женский. Разобрать что-то было невозможно. Я вспомнил слова Вики про "строгого папу". Интересно, кого она имела в виду? Неужели этот незнакомец — ее отец? Нет, не может быть! Хотя… Я уже тогда начал понимать, что в жизни может быть все, что угодно: и даже гораздо больше, чем может придумать самая изощренная человеческая фантазия. Скорее наоборот: по сравнению с реальностью расписные плоды буйного воображения — пусть вполне съедобные, но всего лишь сухие и пресные ягодки; сотая, а то и миллионная доля того разнообразнейшего богатства сюжетных поворотов и ходов, которые всегда находятся под рукой у Судьбы, пишущей свои головоломные истории — порою настолько сложные и неожиданные, что мы даже не в состоянии их по достоинству оценить.
Я продвинулся чуть вперед. Ветка предостерегающе захрустела. Я посмотрел вниз: высота очень приличная, вот только сетки нет. Что ж, очень жаль. Буду поосторожнее.
В полумраке комнаты возникла женская фигура в белом. Рассмотреть ее подробно я не смог: во-первых — она стояла ко мне спиной, а во-вторых — мешал тюль занавески.
Женщина погасила торшер, и я вообще перестал что-либо различать. Бледным пятном промелькнуло платье: сначала взметнулось вверх, над головой, затем — упало вниз, под ноги. Женщина разделась. Бодро загудели пружины дивана.
Отчетливо послышался мужской голос. Точнее, не голос, а смех. Этакий уверенный в себе баритон с утробными переливами.
Теперь я понял все! Я стал жертвой глупого и жестокого розыгрыша! Несомненно, они знакомы — Вика и этот импресарио. И сейчас они смеются надо мной, над тем, как ловко им удалось меня одурачить, воспользовавшись моей слабостью и честолюбием. Вот только зачем им это понадобилось — никак не могу понять! Ну ничего! Сейчас я все узнаю! Мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним!
Я медленно согнул ноги и вернулся назад, к стволу. На глаз прикинул расстояние до окна и залез чуть повыше — еще метра на полтора. Крепко обхватил руками сучья и начал раскачиваться вместе с деревом. Наконец, когда концы веток стали уже стучать в стекло, я оттолкнулся что было сил и прыгнул.
Расчет оказался точным: мне удалось зацепиться за подоконник. Еще пара мгновений — и я очутился в комнате, как вдруг… перед самым своим носом увидел пистолет! Раздался громкий женский крик, который тут же сорвался на визг и, едва я успел броситься на пол, как прогремел выстрел; мне даже показалось, что пуля взъерошила волосы.
Потом я услышал тяжелый топот нескольких пар ног (судя по звуку — явно мужских), несколько пар сильных рук уперлись в мои плечи, не давая встать, и в голове оглушительным раскатом разлился какой-то необычайно болезненный звон. Потом еще и еще раз. В ту секунду, когда он переполнил черепную коробку и, выплеснувшись наружу, материализовался в виде теплой и липкой жидкости с неприятным металлическим вкусом, я потерял сознание.

* * *

Далее из моего повествования выпадает целый кусок — по вполне понятным и извинительным причинам. Я попытаюсь воссоздать последовавшие события со слов очевидцев, в чьей правдивости сомневаться не приходится. Истинность этих рассказов подтверждается тем удивительным фактом, что они почти не противоречат друг другу. Но если вы мне все же не поверите — с меня и взятки гладки. Я здесь ни при чем.
Итак, продолжаю…

* * *

В цирке были обеспокоены моим долгим отсутствием. Меня искали повсюду — ребята хотели поздравить. Еще бы! Наличие в программе ТАКОГО рекордного трюка резко повышало статус всей труппы. Васильич даже надеялся, что от этого увеличатся сборы. Он вытащил из директорского сейфа отложенные на случай непредвиденных расходов деньги (в основном — грязные измятые десятки) и послал Женьку, моего ловетора, за шампанским. Где поздно вечером в провинциальном городке можно купить шампанское? Естественно, на привокзальной площади. Женька вскочил в седло велосипеда и помчался по направлению к станции. (Велосипед этот в сломанном виде достался нам от семьи эквилибристов, выступавших с цирком несколько сезонов назад. Всего за полтора года Козупей умудрился его починить, и теперь двухколесное средство передвижения находилось в общественном пользовании.)
Сержик, правда, предлагал купить "водочки хотя бы пару бутылочек", но Васильич посмотрел на него строгим взглядом: "только по бокалу шампанского!", и коверный замолчал. Козупею было все равно — он вообще не пил. "Племянница" крикнула вдогонку: "Бери полусладкого!" и облизнула усики.
И в этот момент появился ОН.
Васильич хорошо его разглядел, поэтому представляю подробное описание. Роста он был выше среднего; худой, немного сутулый; носки при ходьбе разворачивал кнаружи.
Лицо — скорее загорелое, нежели смуглое; кожа матовая, не совсем безупречная; щербинки и оспинки заботливо припудрены. Черные волосы густо набриолинены и зачесаны назад. Несмотря на поздний час, незнакомец был гладко выбрит; выступающий, но слегка скошенный подбородок отливал синевой.
Нежданный визитер был одет в самый настоящий смокинг, весьма ладно облегавший его не слишком идеальную фигуру. Пластрон ослеплял совершенной белизной, и бабочка тоже была самой настоящей, а никакой не бутафорской обманкой на постыдной резинке; из хорошего шелка, темно-лиловая в мелкий белый горошек. Уголок платка из этой же ткани неброско выглядывал из нагрудного кармана.
Васильич обратил особое внимание на туфли: черные, блестящие, старомодно лакированные, с подчеркнуто острыми носами.
На сей раз в петлице у странного гостя красовалась маленькая бледно-желтая роза.
Брюнет подошел и ощерился в дружелюбной усмешке; однако острые белые клыки придавали его лицу хищное выражение.
— Добрый вечер! — с томным придыханием сказал он. — Приношу тысячу извинений за столь поздний визит, но дело, которое привело меня к вам, весьма срочное и потому не терпит отлагательств. Скажите, пожалуйста, могу ли я побеседовать с директором труппы? — и он учтиво поклонился Васильичу.
Тот недовольно посмотрел на незнакомца, но отказать не мог:
— Я директор. Проходите, пожалуйста, в мой кабинет, — и Васильич широко повел рукой, приглашая незваного гостя проследовать в маленькую конурку, которую он пышно именовал "кабинетом директора".
Едва дверь за ними закрылась, как Сержик вместе с Козупеем тихонько подошли к ней поближе и стали осторожно прислушиваться к разговору, происходившему между директором и загадочным посетителем.
— Чем могу помочь? — сухо поинтересовался Васильич. — И, простите за любопытство, с кем имею честь?
Вместо ответа незнакомец протянул визитку: прямоугольный кусочек плотного картона с золотым обрезом. Васильич не торопясь достал из потайного кармана футляр, из футляра — очки в металлической оправе, медленно протер квадратные стекла, степенно охватил дужками мясистый нос и большие красные уши, после чего внимательно изучил четыре ровные строчки, набранные кудрявой латиницей.
— Ну что ж, очень приятно, — произнес он и даже привстал со стула; голос его потеплел. — Чем, как говорится, могу? — повторил он.
Таинственный собеседник одарил его лучезарной улыбкой, подпустив самую малую — но все же заметную — толику высокомерия, и фамильярно потрепал по руке:
— Да ну что вы, любезнейший! Разве ж я за помощью пришел? Откровенно говоря, я осмелился придти потому только, что не могу сдерживать охватившие меня чувства! Позвольте выразить самое искреннее восхищение вашим феерическим представлением! Право же, никогда не видел ничего подобного! У вас в труппе все — замечательные артисты! Все, как на подбор! Уж можете мне поверить: я в своем деле — специалист из лучших!
Васильич от удовольствия даже покраснел; но надо отдать ему должное — он не стал упиваться наигранной скромностью и фальшиво восклицать: "Ой, ну что вы! Вы нам льстите!". Он с достоинством поклонился и сдержанно подтвердил:
— Да. Вы правы. Артисты у нас хорошие. Мне очень приятно встретить настоящего ценителя, подлинного знатока циркового искусства.
В глазах у незнакомца сверкнули зеленые искры; бриллиант на мизинце ответил слепящим голубоватым проблеском.
— Да, я действительно знаток, — самодовольно повторил импресарио. — Я знаю очень многое, — он, казалось, о чем-то глубоко задумался; затем стряхнул внезапно нахлынувшее оцепенение и продолжал. — Труппа ваша чудо как хороша, и будь моя воля, я бы устроил ангажемент всем! Всем без исключения, но… К сожалению, публику в последнее время не интересуют просто хорошие артисты; ей подавай либо вовсе уникальных, либо — самую обычную посредственность, не слишком талантливую, зато простую и доступную для понимания. Увы! — он с печальным видом развел руками.
Васильич сочувственно покачал головой; но сам весь внутренне подобрался — он уже начал догадываться, куда клонит этот "подлинный знаток" и "настоящий ценитель".
— Видите ли, я хочу подписать длительный и очень выгодный контракт с вашим воздушным гимнастом, тем самым, который сегодня исполнил тройное сальто — на мой взгляд, просто блестяще исполнил.
Васильич снова покачал головой — на этот раз уже озадаченно:
— Понимаете… Боюсь, что ваше предложение несколько преждевременно… Мы сейчас гастролируем… Все артисты связаны определенными обязательствами… К тому же, я не уверен, что это правильно — приглашать одного только летающего. У них — слаженный, отрепетированный номер; Евгений — прекрасный партнер…
— Нет, ловетор мне не нужен, — прервал Васильича незнакомец, — один только летающий. Я собираю сводный отряд ангелов — своих собственных, с синими крылышками на плечах, — и он весело рассмеялся.
— Ну нет, — ответил Васильич, — думаю, что он на это не пойдет. Зачем разбивать хороший аттракцион? Не хочу вас огорчать, но…
— Вы меня нисколько не огорчите, — снова улыбка, но теперь немного снисходительная, — тем более, что мы с ним обо всем уже договорились. Остались сущие пустяки — подписать бумаги; формальность, не более того. Просто я хотел бы сделать это в вашем присутствии — чтобы сразу обсудить размер неустойки.
— Как?! Какой неустойки?
— Я готов выплатить определенную сумму — в качестве компенсации за преждевременное расторжение контракта. Какая сумма указана в вашем договоре?
— В договоре? Да у нас, собственно… Я давно его знаю… И я никогда бы не подумал…
— Если я вас правильно понял, подобная возможность никак специально не оговаривалась?
— Нет.
— Тем более. Значит, артист свободен от любых обязательств перед цирком. Ну что ж, тогда всего вам хорошего! — импресарио встал и вышел из кабинета.
Некоторое время директор сидел неподвижно, упершись невидящим взглядом в старую потрепанную афишу, висевшую на стене.
За дверью послышался шум. Васильич тяжело поднялся, раздумывая, что сказать труппе; и, главное, как объяснить ловетору, Евгению, что он остался не у дел. Но хлипкая дверь вдруг распахнулась от мощного удара; в кабинет ворвался взбешенный Костыль. Он был вне себя от ярости: размахивал пистолетом, брызгал слюной; двое охранников держали на мушке Козупея и Сержика.
— Какого черта?! — закричал Костыль. — Я с тобой обошелся, как с человеком — даже денег не взял! А ты? Что ты делаешь? Как это понимать?
— Что вы имеете в виду? — опешил Васильич.
— Что я имею в виду?! — раззадоривая себя еще больше, грозно повторил Костыль. — А вот что: почему твои люди залезают ко мне в окно? На четвертый этаж, между прочим! Чего он забыл в моей квартире?
— Кто? — кротко спросил Васильич. От всех потрясений, выпавших на его долю в этот вечер, он был близок к умопомрачению.
— Кто-кто!! Этот твой… Гимнаст! Забрался по дереву и прыгнул ко мне в окно!
Васильич глубоко вздохнул и снова медленно опустился на стул.
— Короче, слушай внимательно, — резал Костыль. — Ты меня сильно разозлил! Хочешь получить своего дебила назад — гони десять штук "зеленых" и забирай! Найдешь меня в казино. Если завтра вечером денег не будет — до послезавтра он не доживет, — и, развернувшись на каблуках, Костыль вышел, не оглядываясь. Телохранители последовали за ним.
Обеспокоенные артисты вбежали в кабинет директора и столпились вокруг стола.
— Мы все слышали! — категорично заявила "племянница". — Надо спасать товарища!
— Да я их! — сказал Козупей, потрясая кулаками, каждый из которых превосходил величиной пивную кружку.
— Будет тебе! — отмахнулся Васильич. — Ну куда переть против пистолета? Зачем на пулю нарываться? Надо думать, где деньги брать. Кстати, никто не видел, куда ушел этот, в смокинге?
— Нет, — пожал плечами Сержик. — А что? Кто это был?
— Кто-кто? — горько усмехнулся Васильич. — Новый импресарио нашего верхолаза. Приходил договор с ним подписывать, а он в это время залезал в окно к местному авторитету. Вот так вот. Останешься ты, Евгений, один. Считай, нет у тебя больше партнера.
Все замолчали.
— Ну? Что делать-то будем? — повторил Васильич.
И в этот момент в кабинете снова появился незнакомец.
— Извините, что вернулся. На выходе столкнулся с какими-то неприятными джентльменами, и мне показалось, что у вас возникли некоторые трудности. Разве нет?
— Нет. Это у вас возникли трудности, — со злобой процедил ловетор. — Ведь теперь это ваш артист. Вот и разбирайтесь.
— Ну подожди, Евгений, — осадил его Васильич. — Не горячись. Давайте постараемся вместе решить эту проблему, — обратился он к незнакомцу.
— Конечно. Для этого я и пришел. Что они требуют? Денег? Сколько?
— Десять тысяч долларов. Где их взять — ума не приложу…
— У меня, — не моргнув глазом, ответил импресарио. — Я могу дать вам деньги. В долг.
— Как в долг? — поразился Васильич. — Давайте хотя бы пополам… Все-таки вы тоже заинтересованы…
— Нисколько! — отчеканил брюнет. — Какой мне интерес выкупать вашего артиста? Ведь он, по сути дела, ваш артист. Пока еще ваш. А я здесь ни при чем. Пока еще ни при чем. Хотите — одолжу денег, не хотите — не надо.
Повисло напряженное молчание. Никто не решался заговорить первым. Васильич обвел всех присутствующих долгим взглядом.
— Ладно, — кивнул он. — Одолжите нам, пожалуйста, денег. Десять тысяч долларов. Для того, чтобы выручить нашего друга.
— Вот и хорошо! — просиял незнакомец. — Конечно же, одолжу. Не десять, а двадцать. Единственное условие… Это деньги немалые. Я бы хотел получить от вас что-нибудь в залог. Ну, скажем, шатер плюс грузовики. Согласны?
— Согласны… — после долгой паузы еле слышно проговорил Васильич.
— Вот и славно! Напишите расписку, и — по рукам! — незнакомец достал из кармана две плотных пачки стодолларовых купюр и небрежно бросил на стол. — Только сначала позвольте еще один вопрос: вы ведь иллюзионист?
— Ну… — неохотно ответил Васильич.
— Вы карты в руках держать умеете?

* * *

Вечером следующего дня Костыль сидел в своем казино — невзрачном двухэтажном кирпичном здании — и откровенно скучал.
Посетителей было немного; точнее сказать, их почти совсем не было. Игровые залы стояли пустыми; энская "братва" предпочитала играть на бильярде или околачиваться в баре; рулетка и "блэк-джек" популярностью не пользовались.
Тем более был удивлен Костыль, когда к нему в кабинет прибежал запыхавшийся крупье:
— Босс, в зале очень необычный клиент! Упускать такого нельзя! Он уже проиграл в рулетку три тысячи долларов, но теперь заскучал и хочет уйти.
— Три тысячи?! — и без того длинное лицо Костыля еще больше вытянулось. — А почему заскучал?
— Рулетка ему надоела. Он хочет сыграть в покер и послал меня узнать, не найду ли я ему партнеров.
— Партнеров? — Костыль плотоядно усмехнулся; у него отлегло от сердца. — Ну что ж, это можно. Я сейчас сам приду. А ты пока сбегай за Каталой. Вот и поиграем: втроем!
Он поднялся из глубокого мягкого кресла и, одернув пиджак, направился в игровой зал. На пороге зала Костыль натянул на лицо самую широкую и дружелюбную из своих улыбок:
— Добрый вечер! Очень рад видеть Вас в своем заведении! Прошу прощения, что не вышел раньше — мне только что о Вас доложили. Могу я предложить Вам партию в покер?
Странный посетитель изо всех сил старался перещеголять радушного хозяина; казалось, он весь лучился от счастья:
— Да, конечно. Вы меня премного обяжете. Видите ли, я приехал в Энск только сегодня — по приглашению Ильи Ефимовича Квасного.
Костыль понимающе кивнул:
— Илья Ефимович — один из самых уважаемых людей в городе. Мы с ним большие друзья. А друзья моих друзей — мои друзья, — они оба засмеялись, после чего посетитель продолжал:
— Я, знаете ли, не очень люблю играть один. А вот посидеть в теплой компании за картами — это совсем другое дело. Я настроен проиграть какую-нибудь мелочишку, тысяч десять — у меня с собой больше нет. Главное — хорошенько встряхнуться, развеселиться, — он неопределенно взмахнул рукой.
— Ну что же, — важно надулся Костыль, — я, как хозяин этого заведения, просто обязан спасти гостя от скуки. Почту за честь сыграть с Вами. Пойдемте ко мне в кабинет — там очень удобно, и посторонних нет. Я уже послал за третьим партнером. Обещаю Вам, игра получится азартной.
У незнакомца загорелись глаза:
— Кажется, сегодняшний вечер обещает быть интересным. Вы не будете возражать, если моя охрана устроится где-нибудь поблизости от дверей вашего кабинета?
Костыль предупредительно поднял руки:
— Ну что вы? Конечно же, нет! Более того, к их услугам — все напитки и закуски, которые они найдут в меню нашего ресторана. За счет заведения! Такие гости не каждый день приходят!
Не переставая обмениваться взаимными любезностями, они поднялись на второй этаж и оказались в просторном кабинете Костыля. Снаружи у дверей остались два охранника богатого гостя. К ним присоединились два телохранителя Костыля.
Незнакомец сел за круглый стол, поправил в петлице розу насыщенного бордового цвета и достал из кармана смокинга пачку долларов.
— Дайте мне, пожалуйста, фишек. На все, — беспечно сказал он.
За его левым плечом бесшумно возник крупье, мягкой лапкой стянул со стола деньги, а взамен положил несколько аккуратных стопочек разноцветных фишек. Такие же стопочки — на десять тысяч долларов каждая — он положил перед Костылем и Каталой — седым благообразным мужчиной с невероятно чуткими и быстрыми пальцами. Затем крупье принес поднос с запечатанными колодами карт, поставил его на стол и тихо ретировался, заняв позицию в дальнем углу.
— Ну что же? — слащаво пропел Костыль. — Вы гость, вы и начинайте. Выберите любую колоду и сдавайте.
Незнакомец потянулся было за картами, но в это время за дверью послышался какой-то шум. Костыль недовольно поднял брови. Вошедший охранник что-то тихо сказал ему на ухо.
— Прошу прощения, — извинился Костыль. — Одну минуточку, — он встал из-за стола.
На пороге показался Васильич. Он протянул "авторитету" небольшой сверток; Костыль, не глядя, бросил его крупье:
— Пересчитай! — и, обращаясь к своим телохранителям. — Верните ему то, за чем он пришел! Можешь идти! — это уже Васильичу.
Но тот не тронулся с места:
— А если я тоже хочу поиграть? Вместе с вами?
Его слова сильно рассмешили Костыля:
— Понимаешь, дорогой, мы играем на деньги. У тебя таких нет. Так что иди с миром.
— Почему это нет? — заупрямился директор бродячего цирка. — Сколько надо?
Костыль перестал смеяться:
— Десять тысяч долларов. Ну что? Есть? — в его голосе сквозило раздражение.
Васильич непринужденно пожал плечами… и достал из кармана деньги.
Костыль изучающе посмотрел на него, затем взял из рук Васильича пачку и снова кинул ее крупье. Тот еле заметно кивнул: все в порядке, деньги настоящие, не фальшивые. Всего получается — двадцать тысяч долларов.
Костыль перевел взгляд на Каталу. Тот выразительно прикрыл глаза: мол, справлюсь.
— А действительно: почему бы и нет? Вчетвером играть гораздо интереснее, чем втроем. Я — за! Если у него есть деньги, пусть играет! — подал голос брюнет в смокинге.
Костыль подумал, оценил ситуацию и решил не возражать. Игроки расположились за столом, перед Васильичем поставили его фишки, и незнакомец начал сдавать.

* * *

Карты летали над зеленым сукном, сверкая глянцевыми розовыми рубашками. Яркий свет мощной лампы сбивал их полет и прижимал к столу; они недовольно шипели, подкрадываясь к рукам игроков.
Трефы и пики оставляли позади себя блестящий антрацитовый след; бубны и червы отзывались россыпью огненных искр; валеты глупо хихикали, предвкушая веселую драку; короли хранили величественное молчание; тузы, как и положено воздушным асам, норовили сорваться в рискованный штопор; мелочь нестройно гудела; дамы загадочно улыбались.
Колода жила своей жизнью; два джокера неодобрительно хмурились, но все же нехотя повиновались молниеносному насилию ловких пальцев Каталы.
Зыбкая и невесомая ткань Игры накрыла стол и людей, сидевших за ним.
Незнакомец постоянно проигрывал, как, впрочем, и Костыль. Васильич изредка срывал небольшой банк; горка фишек перед Каталой неуклонно росла.
— Что-то не везет мне сегодня, — деланно сокрушался Костыль.
— Пустяки! Вы просто еще не знаете, что такое настоящее невезение, — с улыбкой успокаивал его незнакомец. — Зато я чувствую — нам предстоит необычайно веселая и интересная игра!
Мужчины закурили (сигары за счет заведения! Отличные сигары, должен вам сказать!); густой сизый дым сполз на пол и слой за слоем стал постепенно укладываться все выше и выше, стремясь добраться до лепного потолка.
Заранее договорились играть ровно час. Время уже подходило к концу; оставалось несколько минут. Васильич сдавал. Он быстро раскидал двадцать карт — каждому по пять; началась торговля до смены. К тому моменту, когда ставки уравнялись, банк составлял весьма приличную сумму. Костыль поменял две карты, незнакомец — четыре, Катала — одну. Васильич сдавал, поэтому менял последним — тоже одну.
Снова завязалась ожесточенная торговля. Костыль, видимо, ничего не прикупил к своей тройке, а лезть вверх не хотел, поэтому он сказал "пас!" и скинул карты.
Незнакомец подвинул к банку все оставшиеся фишки. Улыбка не сходила с его лица. Непонятно было, на что он надеялся: меняя сразу четыре карты, глупо рассчитывать на сильную комбинацию.
Катала уравнял. Поди знай, до чего он прикупал: до стрита, фулла, флеши, флешь-рояля или покера. И ведь, не исключено, что прикупил.
Васильич дал сверху. Он решительно сгреб фишки и кинул их на центр стола.
Опять слово было за незнакомцем. Не переставая улыбаться, он пожал плечами: "Пас!" — деньги кончились.
Катала долго раздумывал: а не дать ли больше? Затем решил уравняться. Теперь он должен был вскрываться: у Васильича — последняя рука. Катала положил карты лицом вверх. Фулл: три пятерки и два валета.
Васильич нехорошо улыбнулся и стал медленно выкладывать по одной: двойка пик, семерка пик, десятка пик, дама пик… Последнюю карту он крепко сжал двумя пальцами и громко шлепнул ею об стол. Джокер!
Катала испустил тихий вздох. В глазах у Костыля появились злые огоньки. И вдруг…
Незнакомец расхохотался в полный голос:
— А это откуда? — он быстро нагнулся, поднял с пола и торжествующе показал всем… червонного короля. — Это ведь из вашего рукава выпало, — сказал он, обращаясь к Васильичу.
Тот не отвечал: сидел, сгорбившись, на стуле и молчал. Лицо его сначала покраснело, затем побледнело; глаза испуганно бегали; руки мелко тряслись.
— А ну-ка, пошел вон! — негромко, но очень грозно сказал Костыль; неудачливый жулик вскочил и быстро скрылся за дверью.
— Да-а-а! — явно наслаждаясь скандальностью ситуации, протянул незнакомец. — Только зря вы так… У нас была серьезная игра, каждый рисковал своими деньгами… Немаленькими деньгами, между прочим! А вы? "Пошел вон"? И только-то? Шулера подобны посредственным писателям, лишенным художественного чутья; вина их не в том, что врут, а в том, что нарушают законы Настоящей Игры. Я считаю: и тех и других нужно безжалостно истреблять. При всяком удобном случае. Сейчас именно такой случай. Его никто не заставлял мошенничать. Мы же с вами честно играем. Не мошенничаем, — и он обвел присутствующих пристальным взглядом; Катала с готовностью закивал головой — немного более рьяно, чем следовало бы; Костыль удивленно поднял брови.
— Эй! — крикнул незнакомец. Открылась дверь, и оба его охранника появились на пороге. — Человек, который только что отсюда вышел — шулер. Вы знаете, что нужно делать с шулерами? — охранники кивнули. — Проследите за ним и разберитесь.
Головорезы снова кивнули и вышли. Но через минуту один из них вернулся:
— Это нереально. С ним полно цирковых.
Брюнет недовольно поморщился и выжидающе посмотрел на Костыля:
— Может быть, посодействуете? Я-то думал, что вы — хозяин в этом городе. Вот и наведите порядок.
Костыль нехотя кликнул своих телохранителей:
— Помогите ребятам.
Теперь уже четверо бойцов выбежали на улицу, вскочили в джип и бросились вдогонку циркачам. Настроены они были весьма решительно; в напряженных позах чувствовалась всегдашняя готовность к насилию; в каждом движении таилась скрытая угроза. Одно было странно: если бы Костыль повнимательнее пригляделся к тем двум, что пришли вместе с беспечным брюнетом, то их лица показались бы ему знакомыми.

* * *

Тем временем игра завершалась. Незнакомец настоял, чтобы все фишки Васильича были поделены поровну между ним, Костылем и Каталой. Уговорились сыграть последнюю раздачу. Катала под шумок успел подменить колоду. К тому же подошла его очередь сдавать.
Колода была стасована таким образом, чтобы незнакомцу пришли четыре карты одной масти, а Катале — сразу каре. После предварительной торговли оба меняли бы по одной карте: незнакомец прикупил бы пятую той же масти, а Катала так и остался бы с каре, но ведь каре-то старше, чем флешь! Побить его могут только флешь-рояль или покер.
Торговля завершилась. У Костыля на руках была заведомо слабая комбинация, но он, чтобы подогреть азарт, поставил наравне со всеми: деньги, выигранные Каталой, все равно возвращались к нему.
Все трое поменяли по одной. Костыль притворно вздохнул:
— Ну что ты будешь делать? Не везет — так не везет! Не прикупил! — объявил он и сбросил карты. — Пас!
Незнакомец сделал ставку: все фишки, что у него были. Затем подумал и спросил, обращаясь сразу к обоим своим партнерам:
— Вы не будете возражать? Я хочу поставить свой перстень против всех денег, которые лежат на столе.
Костыль оценивающе посмотрел на его мизинец:
— Не возражаю. Только я думаю, что ваш перстень стоит больше.
— О да! — подтвердил незнакомец. — Он стоит приблизительно столько же, сколько составляет годовой бюджет города Энска. Это очень редкий голубой бриллиант.
— Ну что ж… Как вам будет угодно… Мы не против, — ответил Катала. — Значит, уравнялись? Тогда вскрывайтесь!
И брюнет выложил… Нет, не флешь, то есть — не любые пять карт одной масти, а флешь-рояль — масть, расположенная строго по порядку!
Катала от удивления выпучил глаза: откуда? Ведь он сам раскладывал колоду! Как это могло случиться? Он крутил головой, ощупывал каждую карту, едва ли не обнюхивал их, растерянно пожимал плечами; весь вид его выражал крайнюю степень недоумения.
Костыль тоже понял, что случилось непоправимое; он ужасно не хотел расставаться с деньгами. "Может, грохнуть его, да и все тут?" — подумалось ему. Но — телохранители, Квасной… Это — нежелательные свидетели. Однако двадцать тысяч долларов — за себя и за Каталу — отдавать совсем не хочется. А ведь он был так близок к выигрышу, и — проиграл! Что случилось?
Незнакомец поманил пальцем крупье, который все это время тихо сидел в дальнем углу:
— Обменяйте мне фишки на деньги!
Страдальчески морщась, крупье уставился на хозяина; Костыль угрюмо кивнул. Деньги Васильича, деньги Костыля, деньги Каталы и его собственные — всего сорок тысяч долларов, четыре тугие пачки исчезли в карманах незнакомца.
— Ну что же, — сказал он, вставая из-за стола, — благодарю за доставленное удовольствие! Очень приятно было с вами познакомиться! — мелодичный перелив мобильного телефона прервал его. Брюнет вытащил миниатюрную трубку и приложил к уху. — Да… Да… — отрывисто бросал он. — Сейчас приеду.
— Хотите повеселиться? — обратился к Костылю. — Ребята их прихватили. Сейчас начнется самое интересное. Поедете со мной?
"Вот он! Шанс!" — вихрем промелькнуло в голове у Костыля. "У него — двое бойцов, и у меня — двое. Больше брать нельзя — может заподозрить неладное. Поровну. Но если напасть внезапно… Да-а-а. Другой такой возможности не представится. А списать все можно будет на циркачей!"
— Да! Поеду! — неожиданно бодро отозвался он.
— Тогда спускайтесь: моя машина у подъезда. Это где-то на Фруктовой улице. Знаете, как туда доехать?
— Конечно.
— Вот и славно. Я жду вас внизу, — незнакомец попрощался с Каталой, который все еще не мог придти в себя, и ушел.
Костыль подбежал к своему письменному столу, достал из встроенного в тумбу сейфа пистолет, сунул в потайной карман пиджака и припустил следом за незнакомцем, бросив на ходу Катале:
— Ну смотри, тварь! Вернусь — кишки тебе выпущу! Ты, часом, не на него работаешь? А может, вы в доле?
Дверь за энским авторитетом с грохотом захлопнулась; Катала жалобно заскулил и от страха испортил воздух.

* * *

Угольно-черный БМВ-325 с кузовом купе стоял у подъезда и утробно урчал, нервно раздувая никелированные ноздри; мощный автомобиль словно изготовился к прыжку — он хищно припал на широкие передние лапы; поджарый мускулистый крестец еле заметно вздрагивал от нетерпения.
Незнакомец сидел за рулем; Костыль устроился рядом; сиденье нежно и страстно обхватило его, как старая дева — долгожданного дефлоратора: крепко, но осторожно, чтобы ненароком не задушить героя в нерастраченном пылу объятий.
Незнакомец, избегая банальностей, вместо "поехали!" просто кивнул. Чистый рокочущий бас рядной "шестерки" (такой низкий, что отзывался приятной щекоткой в низу живота) дробился на многочисленные фрагменты благородным сопрано цепких шин, восхищенно певших в особенно напряженных поворотах; так заостренные крючки знаков препинания делят аморфную ткань затянувшегося предложения на короткие динамичные отрезки.
Костыль, человек далеко не робкого десятка, был озабочен в большей степени не тем, чтобы показывать незнакомцу правильную дорогу, а тем, чтобы не выказать некоторого беспокойства, охватившего его; но чувство гордости не позволяло попросить лихого наездника ехать помедленнее.
До Фруктовой улицы добрались очень быстро. Молочные конусы света ксеноновых фар привычно расталкивали темноту.
"Старые заброшенные дома. Поблизости — ни души! Отличное место, лучше не придумаешь!" — обрадовался Костыль.
— Так… — сам себе сказал незнакомец. — Фруктовая, дом 24, квартира 32. Приехали. Конечная!
"Ну, посмейся, падла! Ты и не представляешь, как ты прав!" — подумал Костыль. Он вышел из машины, нежно толкнул дверцу; замок, явно издеваясь над ним, вместо короткого сухого щелчка изрыгнул смачное лязганье пистолетного затвора.
Они вошли в подъезд и стали подниматься в 32-ую квартиру. Незнакомец уверенно шел первым; его незащищенная спина искушала Костыля обманчивой легкостью убийства.
"Сейчас нельзя! Выстрел в подъезде одинаково насторожит всех: и моих горилл, и его бультерьеров. Когда зайдем в квартиру, нужно подать ребятам знак — и мы их быстро всех покрошим. В капусту!" — Костыль незаметно снял пистолет с предохранителя и, притворно закашлявшись, скрыл звук взводимого курка; патрон у него всегда в патроннике.
Незнакомец обернулся; на его губах играла заботливая улыбка:
— Ну что же вы так — совсем не заботитесь о своем здоровье? Надо беречь себя, уважаемый! — он гостеприимно распахнул дверь с крупными алюминиевыми цифрами 3 и 2, обитую наполовину истлевшим дерматином невнятного цвета. — Нам сюда!
"Это даже хорошо, что я войду первым", — решил Костыль, "успею подмигнуть ребятам; он и не заметит".
Он вошел… и понял, что подмигивать ребятам по меньшей мере бессмысленно. Оба его бойца, крепко связанные, сидели на полу, прислоненные к стене. Их головы были почему-то измазаны в побелке и покрыты клочьями грязной паутины с засохшими трупиками мух.
Навстречу ему, приветливо улыбаясь, вышел Васильич. За его спиной громоздился тяжело пыхтевший Козупей. Рядом стояли охранники незнакомца: переодетые Сержик и мой ловетор, Евгений.
— Ну вот, видите, как все ловко получилось! — сказал Васильич. — И товарища вернули, и деньги. Да вы не переживайте: ваши ребята целы. Мы же не душегубы какие. Если человека убьешь, как потом на манеж выходить? А что головы у них в побелке, так уж не обессудьте: Кузнеца Вакулу
на открытом месте со всех сторон видно, пришлось спрятать его в подъезде. Ваши-то — мужики здоровые, но против Юры — все равно что дети. Они как в подъезд зашли, так Юра их — в охапку и вверх подбросил. Они об потолок головами ударились и сразу же отключились. Военная хитрость! Ну, а как еще пистолеты можно было у них отнять? Мы ведь — безоружные.
— Безоружные, говоришь? — с лютой ненавистью в голосе прохрипел Костыль и вытащил из-за пазухи пистолет.
И в этот момент произошло нечто странное: всегда неторопливый Козупей перехватил его движение и стремительным броском закрыл Васильича своей необъятной грудью.
— А ну-ка! — раздался грозный голос незнакомца; он был очень сильно рассержен. — Что за плебейские манеры: превращать хорошую историю в сопливую мелодраму?! Оставьте пафос и глупое геройство для других, а у меня — не сметь!
Костыль нажал на спуск, но выстрела не последовало… Осечка! Незнакомец подошел и выхватил у него пистолет; передернул затвор; негодный патрон упал и покатился по растрескавшемуся линолеуму.
Евгений с Сержиком мигом связали Костыля и посадили рядом с его бойцами.

* * *

Незнакомец подошел ко мне; я сидел на диване; голова, наспех забинтованная, сильно болела и кружилась; меня поташнивало; каждое движение причиняло боль — мерзавцы сломали мне ребра, когда били.
— Ну что? — спросил он. — Настало время сделать выбор: бродячий цирк или крылышки на плечах? Наш договор остается в силе: я свое слово держу.
Я посмотрел на Васильича и на ребят. Мне было очень нелегко; можете себе представить, как мне было нелегко, но я все же тихо сказал:
— Крылышки…
— Хорошо, — поддакнул незнакомец; казалось, другого ответа он и не ожидал. Он обернулся к моим — теперь уже бывшим, я это очень хорошо понимаю, ибо кто же простит ПРЕДАТЕЛЬСТВО? — друзьям. — Спасибо. Вы прекрасные артисты и со своими ролями справились блестяще. Пусть это будет вам небольшой наградой, — он достал долговые расписки на шатер и грузовики и отдал их Васильичу. — А теперь можете идти. Оставьте нас.
— Да мы ведь… Не из-за этого, — растерянно сказал Васильич, пряча расписки в карман. — Просто… Чтобы никому не повадно было… Цирковых обижать… — он был очень жалок в ту минуту; куда девалась его былая стать? Он ссутулился, глаза потухли, румяные щеки с частой сетью красных прожилок повисли дряблыми мешочками. Васильич виновато улыбнулся и вышел; за ним и все остальные. Никто из них со мной не попрощался.

* * *

Я проводил их долгим взглядом. Глаза мои были полны слез. Заметив это, незнакомец презрительно рассмеялся.
— Ты по-прежнему хочешь крылышки?
Я беззвучно кивнул.
— И ты по-прежнему хочешь делать тройное сальто САМ? Без моей помощи?
Я снова кивнул.
— Хорошо, — он вложил в мою руку пистолет и подвел к связанным бандитам. — Три выстрела — три удара сердца. И ты обретешь этот ритм навсегда. Он от тебя уже никуда не денется. Главное — целься в голову, чтобы с одного патрона.
Я колебался.
— Я так и думал! Ты слишком слаб! Такой же, как и они! — он ткнул пальцем в сторону двери, закрывшейся за Евгением: до последней минуты на что-то надеясь, он ушел последним. — Пойми: самый верный способ победить желания — это реализовать их. Добиться своего — любой ценой! Сделай — или сдохни! Ну что? Решился?
Я положил левую руку на сердце, прислушиваясь к его биению; правой крепко сжал пистолет. Три выстрела прозвучали ровно: я не волновался.

* * *

Вспоминая прошедшее, я вижу все необычайно ясно: так, будто это было вчера. Потом уже, спустя какое-то время, до меня окольными путями дошли слухи о судьбе моих товарищей.
С Козупеем на следующее утро случился сердечный приступ — прямо во время тренировки. Он стал кидать свои дурацкие гири, и вдруг — инфаркт! В пыльном захолустье, в маленьком городке, куда труппа направилась из Энска, в нищей больнице, где не было не то что лекарств — водопровода! — на двух продавленных койках, поставленных вместе (потому что на одной он не помещался), Козупей тихо скончался.
С его смертью труппа окончательно развалилась.
Сержик ушел в запой; Евгений женился на "племяннице" и работает охранником на овощном рынке; Васильич уехал в Краснодар и там устроился в небольшой ресторан: ходит от столика к столику и показывает карточные фокусы.
Ну а я… Что я? У меня — ангажемент в Лас-Вегасе, я выступаю в цирке при казино, каждый вечер делаю три оборота и, сосредотачиваясь перед трюком, каждый раз вспоминаю Энск, Васильича, Козупея, Женьку, Сержика, Вику, склоненные головы Костыля и его подручных, выстрелы, сочный хруст черепных костей, кровь, три связанных тела, бьющихся в предсмертной агонии, — и сердце мое охватывает такой ужас, что оно словно замерзает, покрывается слоем льда и начинает биться ровно. И синие крылышки на плечах понуро трепещут…
И каждый раз после представления я прихожу домой и, чтобы смыть с сердца этот липкий ужас, в одиночку напиваюсь до зеленых чертей. Надо же! Сделал — и не сдох! А жаль…

* * *

Кстати, незнакомца я потом встретил: он приезжал в Лас-Вегас. Я пригласил его к себе и, в очередной раз напившись, захлебываясь пьяными слезами, спросил напрямик:
— Ну почему? Почему именно так? Неужели не могло быть по-другому?
Он ласково потрепал меня по плечу и ответил:
— Ну конечно, могло… Все могло бы сложиться совсем иначе, мой мальчик… Если бы… — тут он подумал и, улыбнувшись своим мыслям, сказал, -
если бы ты не залез в ЧУЖОЕ окно…

* * *

Я знаю, что он пощадил меня. Я знаю, что окно здесь ни при чем. Я знаю, что все было предопределено гораздо раньше. Я знаю это — просто еще не понял… Не поверил до конца. А вот когда пойму — тогда точно сдохну!

Загадочное происшествие

Не очень-то приятно вспоминать эту историю: он нее меня до сих пор мороз по коже подирает. Ну казалось бы, откуда в маленьком среднерусском городке взяться подобным сюжетам? Да еще в наше время?! Но ведь было же! И, хотя моей вины в этом нет, все равно как-то не по себе.
Ладно. Пора приступать к рассказу. Постараюсь быть точной и правдивой, хотя это не совсем просто: я сама — одно из главных действующих лиц.
Ну, хватит ходить вокруг да около! Начинаю…

* * *

Меня зовут Вика. Вика Пинт. Я родилась и выросла в Энске: городе, как я всегда считала, весьма заурядном, пыльном и скучном; населенном весьма заурядными, пропыленными и скучными людьми.
Впрочем, нет. Один из жителей Энска резко выделялся на общем фоне. Я всегда его любила, люблю и буду любить всю жизнь. Он — самый умный, смелый и красивый. Ему недавно исполнилось пятьдесят, но он по-прежнему подтянутый, бодрый и загорелый; даст сто очков вперед любому юноше. Даже наметившаяся лысина (пора уже, что поделаешь!) его нисколько не портит. У него большие, сильные и очень мягкие руки; твердый подбородок, серые глаза и седые волосы на широкой груди.
Он мог бы рекламировать старый выдержанный коньяк; потому что сам — как коньяк: выдержанный, тонкий и благородный.
К сожалению, я никогда не смогу выйти за него замуж, несмотря на то, что он вдовец.
Не буду вас интриговать: это мой отец, Оскар Пинт; человек, известный всему Энску. Некоторым даже слишком хорошо известный: он — начальник энского уголовного розыска.
Я — его единственная дочь. Говорят, что внешне я — вылитая красавица-мама, а характером — в отца. Может быть, и так. Даже скорее всего, что так, иначе я бы не выбрала такую необычную профессию. Но это не имеет отношения к делу.
Отец всегда был влюблен в свою работу. Он мог целыми сутками пропадать в отделе, или выезжать на место происшествия, или руководить задержанием — одним словом, настоящий фанатик сыска.
Неудивительно, что люди, работавшие под его началом, мало чем от него отличались — разве только возрастом да чинами. Отцу удалось создать крепкую команду единомышленников: сильных, волевых, целеустремленных и честных.
Отца очень уважали и даже немного побаивались. Но, главное — любили. У нас дома постоянно собирались его подчиненные. Нет, отец никогда не называл их так; он говорил — "сотрудники", "друзья" или просто "ребята".
Вот, пожалуй, с этого и нужно начать.

* * *

Самым красивым был, конечно же, Илья. Илья Иванцов. Высокий, темноволосый, голубоглазый. За ним постоянно волочился длинный шлейф разнообразных сплетен и слухов, повествующих о его многочисленных амурных приключениях. Я относилась к этим слухам скептически: именно многочисленность любовных похождений вызывала наибольшие сомнения — ведь в противном случае выходило, что вниманием Ильи так или иначе были охвачены все существа женского пола в городе Энске, включая бронзовый бюст дважды Героини Социалистического Труда Кругловой, установленный на площади перед ткацкой фабрикой еще в застойные годы; и даже саму Круглову, заметно отличавшуюся от своего скульптурного изображения далеко не в лучшую сторону. Но я не думаю, что между ними что-то было: ни с бронзовой, ни с мясной ипостасью выдающейся ткачихи.
По крайней мере, между нами — точно ничего не было. Или почти ничего. Хотя я ему, конечно, нравилась. И даже очень. Да он этого и не скрывал. Однако Илья никогда не позволял себе и сотой доли того, что приписывала ему молва в отношениях с другими женщинами; разумеется, авторитет отца играл далеко не последнюю роль.
Тем не менее, Илья почему-то считался моим женихом.
Как, впрочем, и Николай. Коля, Коленька, Николенька Крайнов. Я всегда удивлялась, как человек с таким милым лицом и с такой нежной белой кожей может работать в уголовном розыске. Коротко стриженый блондин, очень светлый, почти альбинос, с пухлыми влажными губами цвета спелой земляники. У него были маленькие белые руки — прямо как у девушки. И тем не менее, ангельский облик не мог никого обмануть — в посадке головы, развороте плеч, походке, в каждом движении и жесте чувствовались сила, упорство и привычка доводить любое дело до конца. Он больше делал, чем говорил, зато ни в одном из его слов сомневаться не приходилось. Каждое утро, в любую погоду, ровно в шесть ноль-ноль Коля выбегал из дому в сопровождении Рекса — пса беспородного, но очень умного и преданного. Они пробегали десять километров, после чего Николай целый час посвящал силовой тренировке — бросал всякие "железки".
Однажды Коля пришел к нам в гости, достал новую записную книжку из кожи какого-то дорогостоящего гада, открыл на букву "П" и протянул мне: попросил написать адрес, телефон, дни рождения и именин. Безусловно, он и так знал все это — наизусть, но очень хотел, чтобы я написала сама. Я не отказала.
А вот Сашу я воспринимала как "их друга". Он не выделялся ни внешностью, ни характером. Плотный, коренастый, с глазами неопределенного цвета, для меня он был "вещью в себе". Правда, папа много раз повторял, что "Сашка Беленов — опер, каких поискать: серьезный, вдумчивый, трудолюбивый, с мертвой хваткой и великолепной интуицией". Он замечательно собирал улики: все знали, что если на место происшествия выезжал Беленов, то больше там делать нечего — уж этот-то ничего не пропустит.
Все трое были не разлей вода. И я их любила — как друзей. Они тоже меня любили — я это знала наверняка. Штука заключалась в том, что они меня любили гораздо более нежно.

* * *

Всякий раз, когда начинаешь что-либо вспоминать, пытаешься — как правило, безуспешно — выделить момент, с которого все началось. Все время думаешь: «вот, пожалуй, с этого…», а потом: «нет, чуть пораньше…», и так далее. Память и фантазия — вообще вещи родственные, а тут они словно соревнуются между собой, выискивая (а заодно и придумывая) причинно-следственные связи. Стремление к достоверности оборачивается катастрофическим многословием. А что может быть хуже излишних подробностей? Только подробные излишества. (Цитирую отца.)
Поэтому выход один — волевым усилием остановить бесконтрольное воскрешение образов и соответствующих им событий; надо вбить колышек, обозначить точку отсчета, от которой вести свое повествование.
Вот этим и займусь.

* * *

Примерно за две недели до трагического происшествия все трое собрались у нас дома. Сейчас уже затрудняюсь сказать, по какому поводу. Скорее всего, что и вовсе без оного.
А накануне ночью мне приснился странный сон: будто бы я родила двенадцать маленьких котят. Я вскочила с кровати в холодном поту, и первой мыслью, пришедшей в голову, было: "Хорошо, что не тринадцать; тринадцать — несчастливое число." Оказалось, что число тут не при чем: рожать во сне котят само по себе нехорошо. Дурной это сон, уж можете мне поверить!
Ну вот. А вечером пришли ребята. Они сидели, выпивали, выходили курить на лестничную площадку (дома я запрещала), и постепенно становились все более и более веселыми. Отец задержался на работе, но предупредил, чтобы они его дождались. За чаем состоялся следующий разговор (естественно, за абсолютную точность поручиться не могу):
Илья:
— Вика, мы тебе еще не надоели? Все ходим в гости, шумим, выпиваем?…
Я пожала плечами:
— Приходите. Я всегда рада вас видеть.
Николай тихо улыбнулся, словно каким-то своим сокровенным мыслям. Но вслух ничего не сказал.
— Оскар Карлович для нас как отец родной, — вдруг заявил Саша. Мне это резануло слух: какое убожество — "Батюшка, отец родной, не вели казнить…" Тьфу! Не люблю я эти сусальности! Я промолчала.
— Протестую! — повысил голос Илья. — Я очень люблю и уважаю Оскара Карловича, но лучше пусть он будет мне тестем, а не отцом!
Повисла пауза; Илья торжествующе смотрел на товарищей. Я уже собиралась открыть рот и сказать все, что думаю по этому поводу, но вмешался Николай:
— Тебе нельзя, — веско обронил он. — Ты очень легкомысленный.
— Я? Легкомысленный? — зашумел Илья. — Что это значит? Ты хочешь сказать, что мои мысли — чересчур легкие? Ну и пусть! Зато их много! Не то, что у некоторых — одна и тяжелая! Тоже мне — "легкомысленный"! Нашел причину! Скажи лучше, что видишь во мне опасного соперника! Вот это будет недалеко от истины!
— Перестань, — зло сказал Николай, густо покраснев. — Замолчи сейчас же!
— Конечно, опасного! — не унимался Илья. — Шансов-то у тебя — гораздо меньше. Пропорционально росту. Вот и выдумываешь мои несуществующие недостатки.
Я поняла, что надо вмешаться:
— Мальчики! Прекратите сейчас же! Зачем вы ссоритесь?
Илья галантно поклонился, успел поймать мою руку и быстро поцеловать — до того, как я ее отдернула.
— Ну что ты, Вика, милая? Мы не ссоримся. Мы устанавливаем лидерство. Понимаешь, каждый из нас хочет, чтобы ты его любила.
Я пожала плечами:
— Я вас всех люблю…
— Нет, — покачал головой Илья. Саша и Николай не перебивали — молча смотрели на меня. — Всех — это не то. Надо кого-то одного. Понимаешь, мы взрослые мужчины, все, как на подбор, холостые… Жениться пора. А лучшая милицейская жена — это милицейская дочь; точно тебе говорю. Вот и делай выводы. А заодно уж и выбор. Могу помочь советом — укажу самую достойную кандидатуру.
Честно говоря, я растерялась и не знала, что ответить. А они ждали от меня ответа. К счастью, в это время вернулся отец.
— Ну что, орлы? — спросил он. — Я кое-что придумал… — и разговор плавно перешел в другое русло — про работу. Они стали обсуждать, как и на чем лучше подловить местного "авторитета" — Костыля. Причем, по странной иронии судьбы, этот самый Костыль жил как раз в нашем подъезде — этажом выше. Все-таки мир очень тесен, а мир небольшого провинциального городка — тесен невыносимо.
— К сожалению, пока на этого Аль Капоне энского разлива мы ничего не накопали, — сказал отец, потирая руки. Он сел за стол; я принесла ужин. Илья и Николай внимательно следили за мной. — Никто не хочет подавать заявление, никто не хочет быть свидетелем. Конечно, свое здоровье дороже; я людей понимаю. Но это не значит, что Костыль неуязвим. Вспомните, ведь посадили же Аль Капоне! Ему тоже долго ничего не могли пришить! И все-таки посадили! За что? За неуплату налогов!
Ребята одобрительно закивали.
— Ну так вот, — продолжал отец. — Я договорился с коллегами из налоговой полиции. Обещали помочь. В конце месяца мы вместе с ними совершим набег на гнездо Костыля — казино. Произведем выемку документации — глядишь, чего и получится из этой затеи. А? Как думаете?
Опера молчали.
— А если он успеет спрятать документы? — осторожно спросил Саша.
— Ну, что-нибудь да найдем, — успокоил отец. — Так или иначе. И потом — чего ему без причины волноваться? По-моему, он перестал чувствовать опасность и начал немного зарываться. Вот тут-то мы его и прихватим!
— А если его кто-нибудь предупредит? — продолжал Саша.
— Кто может его предупредить? — удивился отец. — О готовящейся операции знаем только я да начальник налоговой полиции. Теперь, правда, еще и вы… Ну так, здесь же все свои. Если бы я вам не доверял, то и говорить не стал бы. А пока — временно, чтобы усыпить бдительность — прекращаем разработку по Костылю. Идет?
Все согласились и выпили за "успех нашего безнадежного дела" — ведь настоящие джентльмены берутся только за безнадежные дела.
Я ушла на кухню. У меня не шел из головы предыдущий разговор. С чего они взяли, что я собираюсь замуж за одного из них? Понятно, отец бы это одобрил, но ведь у меня могли быть и свои планы. Да, я люблю их, но совсем не так, как им того хотелось бы. Неужели не понятно? Какие все-таки странные эти мужчины: за меня все решили. Но с какой стати?
Тогда я просто рассмеялась. Потом уже, какое-то время спустя, я поняла истинную причину кошмарной трагедии, всколыхнувшей весь Энск: не дурацкое мальчишество, и вовсе не страстная любовь, а именно "борьба за лидерство", везде и во всем, — главная черта настоящего мужского характера.

* * *

Прошла неделя. А потом в один прекрасный день появился Илья с роскошным букетом алых роз. Вы не поверите — он пришел сделать мне предложение. Илья был совершенно серьезен; брюки тщательно отглажены, а ботинки — начищены. (Я, кстати, была почти готова к такому повороту событий: всю ночь мне снились такса и доберман-пинчер, по очереди совокупляющиеся с небольшой изящной фокстерьершей, вымазанной взбитыми сливками. Я так думаю, что взбитые сливки должны символизировать подвенечное платье невесты, ну а собаки — понятно к чему…)
— Дорогая Вика! — торжественно сказал он; я едва сдержалась, чтобы не улыбнуться. — Дорогая Вика! — повторил он и задумался. — Что-то у меня не получается… Странно, обычно я легко нахожу общий язык с женщинами… Видимо, ты не в счет… Будем надеяться, это временное явление. В общем, не хочешь ли выйти за меня замуж? Я делаю тебе предложение.
— Должна заметить, в не совсем традиционной манере. Правда, мне никто никогда не делал предложений, ты первый, но, насколько я могу судить по различным художественным произведениям и рассказам подруг, в этот момент не принято упоминать о других женщинах, — с напускной строгостью сказала я.
— Ты совершенно права! — Илья ослабил галстук. — Дело в том, что для меня это — тоже первое предложение. Абсолютно не знаю, что нужно говорить в подобных случаях. Я хотел заранее все написать на маленькой бумажке, вставить ее между цветов и читать, держа букет перед собой. Но потом подумал, что так будет неестественно, и решил действовать экспромтом. Положиться на вдохновение. Ну что, получилось?
— Почти. В целом — неплохо. Довольно мило.
— Вот видишь! — обрадовался Илья. — Талантливый человек — талантлив во всем!
— О да! Я уверена, что скоро в Энске тебе не будет равных — надо только немного потренироваться.
— То есть? Что значит "потренироваться"? Ты что, вот так, прямо с ходу мне отказываешь? А, может быть, сначала подумаешь? Не поспишь две-три ночи, поплачешь в подушку, расплетешь косу — девичью красу…
— У меня нет косы.
— Это неважно. Ты все равно подумай.
— Нет, Илья. Понимаешь… — в этот момент кто-то позвонил в дверь.
— Кто там? — насторожился Илья.
— Еще не знаю, — я пошла открывать.

* * *

А на пороге стоял Николенька. И тоже с огромным букетом роз.
"Как их сегодня… словно прорвало!" — подумала я. Однако, не скрою, было очень приятно. Я оглянулась — Ильи не было; видимо, он улизнул в комнату.
— Вика! — сказал Николай и покраснел. Затем прокашлялся и покраснел еще больше. — Вика! — повторил он и вдруг замолчал; весь как-то подобрался, изменился в лице и даже, как мне показалось, перестал дышать. Остановившимися глазами он смотрел куда-то мне за спину. Я тоже обернулась, предчувствуя что-то недоброе.
Из комнаты, беспечно улыбаясь, показался Илья. Пиджак он зажал под мышкой и неторопливо заправлял расстегнутую рубашку в брюки. Увидев Николая, он заулыбался еще шире и ласково погрозил мне пальцем:
— Ну что же ты, дорогая? Мы еще расписаться не успели, а к тебе уже посторонние мужчины наведываются. К тому же с цветами. Правда, не очень-то хорошими: вон та розочка подвяла, а у этой — лепесточки оборваны. Но третий сорт — не брак. И вообще: неужели тебе нравятся малорослые блондины?
Николай вспыхнул, и прежде чем я успела что-либо сказать, он сухо ответил:
— Цветы — самые лучшие. Это тебе, Вика, — легкий кивок головой; мне показалось, что в глазах его стояли слезы, — извини, что пришел не вовремя. Я зайду как-нибудь… в другой раз. До свидания! — и, круто развернувшись на каблуках, он вышел.
Честно говоря, в тот момент я чувствовала себя очень глупо, и поэтому, едва захлопнулась за Колей дверь, напустилась на Илью:
— Что ты себе позволяешь? Что за чушь ты несешь?
Илья вяло защищался:
— А чего он? Путается под ногами… Тоже мне — жених…
— Это не твое дело! — наступала я. — Не тебе решать, кто путается, а кто — нет… Уходи! Видеть тебя не хочу! Устраиваешь тут комедию; что он мог обо мне подумать!
— Да брось ты, — поморщился Илья. — Какая разница, что он подумает? Главное, что твой будущий муж знает, как все обстоит на самом деле.
— Иди отсюда! Будущий муж! — я буквально вытолкала его за дверь. Он, впрочем, и не сопротивлялся: ухитрился даже в последний момент резко обернуться и поцеловать меня в щечку. Но я все равно его выгнала — конечно же, беззлобно.
Надо заметить, что у меня тогда не появилось никакого дурного предчувствия: я была уверена, что они сами во всем разберутся и еще не раз вместе посмеются над этим недоразумением. Я ошибалась: Илья очень сильно оскорбил Николая; фактически, это был удар ниже пояса.
Дальше случилось вот что: Илья, весьма довольный своей маленькой победой, спускался по лестнице и что-то насвистывал. Ему удалось больно задеть самолюбие Николая — самое чувствительное и уязвимое мужское место. Кроме того, он сумел вызвать у меня какие-то чувства; пока неважно, какие — со знаком плюс или минус, важно, что сумел. Женское сердце — как огромная доменная печь: любовь там переплавляется в ненависть, жалость — в восхищение, а уважение — в презрение. И наоборот — нужно только знать, какой катализатор и когда следует добавить.
Илья не учел одного — настырный характер Николая. Николай ждал его у подъезда. Подошел и процедил сквозь зубы:
— Ты мог бы мне раньше обо всем сказать. Не надо было ставить меня в глупое положение. И потом…
— Ты сам себя поставил в глупое положение — тебя никто сюда не звал, — парировал Илья. — А все из-за того, что переоценил свои возможности — ну тебе ли со мной тягаться?
— И потом, — продолжал Николай, — цветы я принес — самые лучшие, какие только есть в городе. И вообще, после всего того, что сегодня случилось, я знать тебя больше не хочу! — он не удержался: коротко, без замаха, съездил Илье в челюсть. Тот, не успев отшатнуться, в ответ шлепнул соперника раскрытой ладонью по уху. К счастью, безобразная сцена на этом окончилась; они не сцепились; вчерашние друзья, а теперь — непримиримые враги развернулись и зашагали в разные стороны.

* * *

Прошло еще несколько дней. Ни Илья, ни Коля больше не приходили к нам в гости — видимо, опасались встретиться друг с другом. Пару раз забегал Беленов — совсем ненадолго. Я рассказала ему о ссоре. Он долго смеялся и обещал помирить соперников; но, видимо, у него это не получилось. Уж и не знаю, как они уживались на работе — кабинет-то был один на всех. Наверное, Саша выполнял роль буфера и связующего звена — между собой они больше не разговаривали.
Отец сразу это заметил и ходил расстроенный — дружескую атмосферу в коллективе он ценил очень высоко. Не знаю, почему я тогда умолчала об истинных причинах ссоры? Возможно, если бы я обо всем рассказала отцу, ему бы удалось помирить ребят. А может быть, наоборот — он бы ни за что не стал этим заниматься. Ведь я же все-таки — его дочь. А он никогда не смешивал личные интересы со служебными.

* * *

Дальнейшее представляется мне каким-то нелепым бредом. Вот уж ни за что бы не подумала, что взрослые, умные, нормальные люди способны на такое. Да, конечно, работа в уголовном розыске накладывает определенный отпечаток. Вряд ли кого-нибудь из них троих можно было назвать утонченным или изысканным; но ведь и примитивными их назвать никак нельзя! Откуда же тогда эта ослепляющая злоба и всепоглощающая ненависть? А может, все мужчины устроены подобным образом — для них война сладка и желанна в той же степени, что и любовь? Не знаю. Человек — существо, раздираемое противоречиями. Есть какой-то срединный стержень, вокруг которого и происходят колебания — то в одну, то в другую сторону. Но даже если этот стержень остается неподвижен, то увеличивающийся размах колебаний способен натворить немало бед.

* * *

Вот вы, конечно, можете не верить в предчувствия, и уж тем более — в сны, а я вам скажу, что знала все заранее, потому что во сне разбила бутылку кетчупа, и он густой багровой лужей растекся по полу; а потом я стала мыть пол, да еще и порезалась. Больно. И кровь течет. И непонятно: где кровь, а где кетчуп? Да тут еще и месячные начались; сначала — во сне, а потом уж — как полагается. Ну и что? Скажете, совпадение?

* * *

В тот день дежурил Саша Беленов. Это он позвонил вечером отцу и попросил срочно приехать.
— Что случилось? — спросил отец.
— Оскар Карлович, Илью избили, — ответил Беленов. — Приезжайте, пожалуйста, мне нужно с вами поговорить.
— Где он? — отец имел в виду Илью.
— Пока в больнице, но врачи говорят, что ничего серьезного. Я послал машину. Она скоро будет у вас.
— Хорошо. Выезжаю.
Служебная машина доставила отца в отдел. Там его ждал Беленов.
— Рассказывай, как было дело, — велел отец.
— Около десяти вечера раздался звонок… — начал Беленов.
— Кто звонил? — сразу перебил его отец.
— Не знаю… Кто-то из соседей, — пожал плечами Беленов.
— Что значит "кто-то"?
— Он не представился.
— Ладно, мы к этому еще вернемся. Дальше. Позвонил, и что сказал?
— Сказал, что на нашего сотрудника напали во дворе его же собственного дома. Назвал имя и фамилию Ильи. Сказал, чтоб мы срочно приезжали.
— Ну и?
— Я взял машину и помчался. Когда приехал, перед подъездом уже никого не было. Я поднялся в квартиру, стал звонить. Илья открыл не сразу; он был в ванной, промывал раны.
— Так. Он был один?
— Да.
— Он удивился, что ты приехал?
— Да. Он сказал, что как раз собирался позвонить в отдел, доложить о случившемся. Я подумал, что ему надо съездить в больницу: сделать снимок, наложить швы, и так далее.
— Так. Правильно. Что ты сделал?
— Я посадил его в машину и отвез в больницу. А по дороге он мне все рассказал.
— Что?
— Он шел домой. Было это около десяти вечера. У подъезда сидели двое здоровых ребят, но он не обратил на них внимания. И когда он проходил мимо, один вдруг вскочил и ударил его прямо в лицо. А сзади напал второй. Он пробовал защищаться, говорит, что одного даже хорошенько задел, но точно не уверен. В общем, его повалили и потом еще немного попинали. А потом он потерял сознание. Сколько лежал без сознания, толком сказать не может. Когда очнулся, никого рядом не было. Он поднялся и потихоньку доковылял до квартиры. Собирался уже звонить в отдел, а тут я приехал.
— Опередил, получается?
— Ну да.
— Да, — отец с сомнением покачал головой. — Всегда бы так. Ладно. Дальше что?
— В больнице сделали снимки — перелом двух ребер. На рассеченный лоб наложили швы. В общем, привели в порядок. Ну, а я поехал назад, в отдел. А по пути — дай, думаю, загляну на место происшествия. Осмотрю по горячим следам. Может, из жителей с кем поговорю.
— Так. Ты искал того, кто звонил?
— Конечно.
— И что?
— Не нашел.
— Хм, — отец стукнул кулаком в ладонь. — Этого и следовало ожидать. Свидетели есть?
— Да, может, и есть, только признаваться не хотят.
— Обычное дело. Илья запомнил кого-нибудь из нападавших?
Беленов пожал плечами:
— Ну как "запомнил"? Все-таки было уже темно, да и напали они внезапно. Илья обещал составить фоторобот, но… В общем, он не уверен.
— Понятно. Мне интересно, кто же это звонил. Кто тебя вызвал?
— Не знаю.
— Это все? Ты ведь еще что-то хочешь сообщить? Иначе ты бы меня из дома не вытащил, подождал бы до утра.
— Да… Да, Оскар Карлович, — Беленов выглядел смущенным. — Тут вот еще какая штука… У Ильи перед подъездом — небольшая детская площадка. Я подумал — ведь нападавшие не могли точно знать, когда Илья придет домой. Наверняка они его ждали. Возможно, долго ждали. Но не могли же они все время сидеть перед подъездом, светиться. Они должны были караулить его где-нибудь поблизости, в укромном местечке. А когда увидели, что он проходит через арку, подошли к подъезду.
— Ну?
— Я обшарил детскую площадку. И вот что нашел, — Беленов достал из кармана сверток и протянул отцу. — Я никому об этом не говорил. Никому не показывал. Хотел с вами посоветоваться.
Отец развернул сверток. На его широкой ладони оказалась аккуратная записная книжка в переплете из кожи какого-то дорогостоящего гада.

* * *

Отец опасливо покрутил ее, пару раз подбросил. Затем решительно открыл. На первой странице каллиграфически правильным почерком было старательно выведено: «Крайнов Николай Владимирович».
А на букву "П"… Словом, это была та самая записная книжка.
— Понятно, — отец убрал книжку в карман и пошел в свой кабинет. — Спасибо, Саша. Не говори об этом никому. Напиши рапорт, но про книжку там не упоминай.
— Понял, — отозвался Беленов.
— Позвони в больницу, узнай: Илья еще там? — распоряжался отец. — Если да, скажи, пусть ждет меня — я сейчас приеду.
Беленов потянулся к телефону.
— Да, он будет ждать вас в приемном отделении.
— Хорошо! Машину мне. К подъезду.

* * *

В больнице пахло хлоркой. Под ногами гулко щелкал кафель. Эхо торопливых шагов улетало вперед, по длинному узкому коридору, забрызганному молочным светом неоновых ламп.
Оскар Пинт быстро нашел приемное отделение. Он еще не знал, о чем будет говорить с Ильей — увидит по ходу дела. Что-нибудь сообразит.
Он вошел в приемное. Охранник, сидевший за столом у входа, поднялся ему навстречу и почтительно кивнул. Оскар Карлович кивнул в ответ и коротко спросил:
— Где?
— А вон, на лавочке, — охранник неопределенно махнул рукой куда-то за спину.
На краю низенькой кушетки, обитой темно-коричневым дерматином, одиноко пристроился Илья. Пинт подошел к нему и осторожно, чтобы не причинить боль, потрепал по плечу.
— Ну, что с тобой стряслось? Давай рассказывай!
Илья вздрогнул, покосился исподлобья на начальника и уклончиво отвечал:
— Ничего особенного, Оскар Карлович! Ерунда!
— Ну-ну! Не скромничай! Ты вот что, дружочек — садись пока в машину, а я скоро приду, — Пинт направился в кабинет дежурного врача, чтобы поблагодарить его за своевременную и квалифицированную помощь. Минут через пять он вернулся, сел за руль, повернул ключ в замке зажигания; машина медленно выехала с больничного двора.
— Ну давай, Илья, рассказывай! — повторил Пинт.
— А чего рассказывать? — Илья смотрел прямо перед собой. — Шел домой, у подъезда напали двое. Темно было, лиц не запомнил. Комплекция у них внушительная. Удары тяжелые. Вот и все приметы.
— Илья, — с мягким нажимом сказал Пинт. — Ты чего-то недоговариваешь. Я пока не знаю, почему. Но ведь рано или поздно все равно узнаю.
Илья угрюмо молчал.
— Ну хорошо, — Оскар Карлович не настаивал, — может быть, они что-нибудь сказали тебе? Угрожали? Как-то объяснили свое нападение?
— Нет, ничего не говорили, — упрямо мотая головой, твердил Илья.
Пинт понял, что он ничего от Ильи не добьется. По крайней мере, сейчас.
— Ну ладно. Не хочешь — не надо. Если надумаешь обо всем мне рассказать — позвони, — он довез Илью до дома, высадил, и поехал к Крайнову.
Ведь то, что Илья не хочет ни о чем говорить, само по себе что-нибудь да значит. Неспроста же это!

* * *

На самом деле, Илья рассказал ему почти все. Он шел домой, нападения никак не ожидал, поэтому драка у подъезда явилась для него полной неожиданностью. Те двое, конечно, были крепкими ребятами; дело свое они знали хорошо. Долго сопротивляться Илья не смог, и скоро уже лежал не земле, жадно хватая широко раскрытыми губами горячий пыльный воздух с солоноватым привкусом, а двое крепких ребят пинали его по ребрам и в живот, сопровождая каждый удар коротким звучным выдохом.
Одно не сказал Илья Оскару Пинту: когда он уже плавал в полузабытьи, норовя каждую секунду скатиться в мягкую и мрачную яму спасительного обморока, один из нападавших наклонился над ним и прошипел прямо в лицо:
— Это только цветочки, Илюша! Цветочки — за цветочки! — и бросил ему на грудь наполовину распустившийся бутон алой розы. Илья глубоко вдохнул розовый запах и уже не мог сдержать упоительного головокружения — он обрадованно затих и, кротко улыбнувшись, потерял сознание.

* * *

А Пинт ехал к Коле Крайнову: или дело раскрывается по «горячим следам», или не раскрывается вовсе. Нечасто бывает так, что впоследствии обнаруживаются какие-то дополнительные обстоятельства, проясняющие или радикально меняющие картину преступления.
Одно было непонятно опытному сыщику: если все на самом деле обстоит именно так, как выглядит, то где же искать мотивы, побудившие Крайнова на такой гадкий поступок? И в чем причина молчания Ильи? Какой общей тайной они связаны? И почему это не должен знать их начальник?

* * *

Коля был дома. Он спал. Настойчивые трели дверного звонка заставили его подняться из теплой кровати. Крайнов, заспанный, открыл дверь и уставился на Пинта:
— Здравствуйте, Оскар Карлович! Что-нибудь случилось?
Вместо ответа Пинт молча кивнул и прошел в квартиру. Он быстро обошел все комнаты, внимательно осматривая их в поисках чего-то необычного. Честно говоря, он и сам не знал, что ожидает здесь увидеть. Ведь не фотографии же со сценами избиения Ильи! Нет. Все выглядело вполне мирно — никаких разбросанных вещей, никаких признаков суеты и спешки, кругом порядок и чистота. Вроде бы ничего подозрительного — но Пинт для себя еще не решил, считать ли подозрительным полное отсутствие всего того, что могло бы быть подозрительным. Поэтому он опустился в глубокое кресло и знаком предложил Крайнову устроиться напротив.
— Расскажи мне, Коленька. Все расскажи, как есть, — попросил он Крайнова, пристально глядя ему прямо в глаза.
— Я вас не понимаю, Оскар Карлович, — недоуменно усмехнулся Крайнов. — Что вы имеете в виду?
Его удивление было искренним. "Или очень хорошо наигранным", — отметил про себя Пинт. Он решил не ходить долго вокруг да около — все равно бесполезно. Если к этому гнусному происшествию действительно причастен Крайнов, тогда он просто гений маскировки, да к тому же человек с железными нервами — это надо же, заснуть после всего, что случилось, да еще и так натурально разыгрывать из себя святую невинность.
— Коля, я думал, ты уже в курсе. Сегодня вечером у своего подъезда был избит Илья.
— Сильно? — спросил Крайнов, и уголки его сочных пухлых губ слегка дрогнули в легком подобии улыбки.
— К счастью, не очень. Но довольно ощутимо, — ответил Пинт, наблюдая за реакцией Крайнова. Улыбка на его детских алых губах промелькнула и мгновенно исчезла.
— И вы решили, что это я? — теперь Николай выглядел озабоченным. — Нет, Оскар Карлович, это не я.
— Правда, Коля? — вкрадчиво спросил Пинт. Крайнов молчал. — Ты ведь знаешь: если я спрашиваю, значит — у меня есть на то основания.
— Нет, это не я, — повторил Николай. — Я весь вечер был дома. Никуда не выходил. Правда, никто это подтвердить не сможет. Так что — алиби у меня нет. Если бы заранее знать, когда оно понадобится, — Крайнов развел руками.
— Да, ты прав. Так оно всегда и бывает… Ну да ладно, Бог с ним, с алиби… Ты мне лучше вот что скажи — в последнее время между вами что-то случилось. Какой-то разлад вышел. Почему? В чем дело?
Крайнов пожал плечами: по лицу его было видно, что он не хочет отвечать на эти вопросы.
— Да так… — уклончиво сказал он. — Поссорились маленько. Но это не имеет никакого отношения к делу.
— Хорошо бы, Коля, хорошо бы, — покачал головой Пинт. — И все-таки — расскажи.
— Нет, Оскар Карлович, — твердо сказал Крайнов. — Не могу. Это наше личное дело.
— Ах, ну да! Конечно! Это ваше личное дело. И начальнику знать об этом совершенно не обязательно, — улыбнувшись, согласился Пинт, но улыбка эта не предвещала ничего хорошего. — Коля! Я не спорю — у вас с Ильей могут быть разногласия личного характера, и я никогда не стал бы понапрасну в них вмешиваться. Но то, что происходит между вами, уже вышло за рамки личных взаимоотношений — не далее, как сегодня вечером. Я не могу допустить, чтобы мои сотрудники перегрызли друг другу глотки. Нас и так немного, мы отвечаем за весь наш маленький город, а вы… — он в досаде махнул рукой. — Такое впечатление, словно кто-то из вас на Костыля работает, а то и — сразу оба. То-то он обрадуется, узнав, что оперативники Пинта перебили друг друга.
— Оскар Карлович! — нахмурившись, сказал Николай. — Я не могу вам рассказать о причинах нашей ссоры, но поверьте: она никак не связана с нападением на Иванцова. Даю вам честное слово — я к этому не имею никакого отношения.
— Хорошо! — Пинт хлопнул себя по колену. Казалось, он был вполне доволен услышанным. Он встал, собираясь уйти, но вдруг словно вспомнил о чем-то и опять сел в кресло. — Хорошо! Ты меня почти успокоил. Честного слова достаточно: я безоговорочно верю своим сотрудникам. Напоследок я попрошу тебя только об одном: объясни мне, как ЭТО могло оказаться у подъезда Ильи? Причем — именно сегодня вечером? — он вытащил из кармана записную книжку и протянул Крайнову.
Николай молча смотрел на книжку, не сводя с нее глаз.
— Откуда она у вас? — наконец вымолвил он.
— Коленька, — ласково сказал Пинт, — это я у тебя хочу спросить: откуда она у меня? Как она могла у меня оказаться? Или, если формулировать совсем просто: как, когда и где ты мог ее потерять? Вспомни, пожалуйста.
— Не знаю, — в замешательстве пробормотал Крайнов. — Я ее уже три дня ищу. Во вторник пришел на работу. Вроде бы книжку с собой брал. А в обед хватился — нет ее. Искал везде — нет, и все. Ну, думаю, дома забыл. Пришел с работы, все перерыл — дома тоже нет. Пропала. Не знал, что и думать. И вот… Вы принесли…
Пинт сверлил его своими серыми глазами; изучал каждое малейшее движение; просвечивал насквозь, как рентгеном.
— Ну и что? У тебя есть какое-нибудь объяснение? Предложи мне свою версию.
Крайнов некоторое время сидел, нехорошо щурясь, а затем решительно рубанул воздух ребром ладони:
— Оскар Карлович! Я думаю, он сам все это подстроил! Украл книжку — чтобы была веская улика, имитировал побои — чтобы меня подставить, и вам наверняка чего-нибудь такого наговорил. И получается, будто я во всем виноват.
— Ты думаешь, это — правдоподобная версия? — немного насмешливо произнес Пинт. — Ты хочешь сказать, что Илья, как та унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла? Что-то очень сомнительно, тебе не кажется? Нет, здравое зерно в этой версии, безусловно, есть… Но все-таки сомнительно…
Крайнов понурил голову:
— Ну, тогда не знаю… Вы же мне не верите…
— А почему я должен вам верить? — начиная раздражаться, повысил голос Пинт. — Один молчит, как партизан, другой — заявляет, что это не мое дело. Происходят какие-то идиотские вещи, а я здесь — ни при чем! Сижу, как болван, и не могу ни в чем разобраться! Нет, ребята, прекращайте этот балаган! А ну, давай колись — почему с Иванцовым поссорился!
Николай втянул голову в плечи:
— Не скажу, Оскар Карлович…
— Ну ладно, — Пинт встал и небрежно кинул книжку Крайнову, — не хочешь — и не надо. Вы уже взрослые дети — надеюсь, знаете, что делаете. Но хочу предупредить: как вы со мной, так и я с вами. Если до чего-нибудь самостоятельно докопаюсь — засажу к чертовой матери! Хватит вести душеспасительные беседы! Пока! Будь здоров! — и он вышел из квартиры, больше ни разу на Николая не взглянув.
Ситуация и впрямь была идиотской: ни Илья, ни Николай, ни сам Оскар Пинт — никто из них до конца не понимал, что происходит на самом деле.

* * *

В выходные я люблю поспать подольше. Сначала просыпаюсь, как на работу, а потом — снова засыпаю. Поэтому субботние сны — самые дурацкие, пустые и никчемные. Они никогда не сбываются. Но если хотите, могу рассказать. Во сне явился ко мне черноволосый красавец во фраке, а я все раздумывала: похож он на Илью или нет? На Николая-то уж точно не похож! Ну так вот: этот красавец-брюнет защищал меня неизвестно от кого; доставал из-за пазухи маленький черный пистолет и стрелял в пустоту, но при этом почему-то громко пукал, портил воздух и заливался краской смущения. Честно говоря, я тоже чувствовала себя неловко и даже намекнула ему, что особой необходимости продолжать стрельбу вроде бы и нет, мол, прекрати стрелять, а заодно и пукать — хватит конфузиться перед девушкой; но упрямый защитник только качал головой и говорил: «Надо, Вика! Надо! Ах, почему вы этого не понимаете?» — в общем, довел меня почти до самых слез, и я потеряла к нему всяческий интерес.

* * *

Была суббота. Весь оперативный состав поехал на стрельбы. Отец был за старшего. Опера получили табельное оружие, погрузились в автобус и поехали на стрельбище.
Помню, отец всегда ругался: "Тир должен быть в подвале, а стрелять надо — каждый день!" К сожалению, на практике все было иначе. Стреляли редко (и не очень метко), а ездить приходилось за город.
В автобусе Коля и Илья сели по разные стороны. Оба всю дорогу смотрели в окно — один в правое, другой — в левое. У каждого под мышкой грелся пистолет. Каждый боролся с искушением; но патроны еще не раздали; обоймы были пусты.
Приехали на стрельбище, отец выдал всем по шестнадцать патронов. Снарядили обоймы, поставили оружие на предохранитель.
Затем поступила команда: "Выйти на огневой рубеж!" и прозвучали фамилии: Иванцов, Беленов, Крайнов.
Саша усмехнулся:
— Хорошо, что я буду между вами, а то еще перестреляете друг друга.
Илья промолчал. Николай презрительно поджал губы.
Подошел инструктор по огневой подготовке, напомнил, что стреляные гильзы надо будет потом сдать. Все трое молча кивнули: мол, знаем.
"Огонь!"
Рощица вдали — там, за огневым рубежом — переливалась свежим ветром. Его шума не было слышно; зато очень хорошо видно — зеленые листочки, подхваченные набегающим потоком, оборачивались серебристым исподом и стыдливо трепетали в цепких пальцах сладострастного ветерка. Трава на поле, густая и сочная, не истоптанная и не изъезженная, надежно защищенная треском выстрелов и посвистом пуль от непрошеного вторжения, с возбужденным шепотом тянулась туда, поближе к рощице — чтобы не пропустить интересного зрелища.
Стрелки вытянули правые руки и слегка согнули их в локте; левые заложили за спину. Три подбородка взметнулись вверх; три курка щелкнули, взведенные. Три глаза прищурились, передавая пристальную зоркость черным зрачкам стволов.
Наступила тишина… Время вспотело и затаило дух…
И вдруг… Грохот выстрела, как сухой треск разрываемой материи. Сразу же — еще и еще.
В черной груди мишеней возникли круглые аккуратные дырочки; сквозь дефекты фанерной плоти просунулись блестящие спицы солнечного света.
Пинт напряженно смотрел в трубу, оценивая результаты. Выстрелы следовали один за другим. Пинт морщился — точность попаданий была никудышной. Он мог бы подумать, что всему виной несовершенное оружие, если бы сам не пристрелял все пистолеты в отделе. Помнится, однажды он потратил на это целый день; вставил два патрона в уши — чтобы не оглохнуть — и дырявил самозабвенно мишени, не забывая при этом проводить корректировку — подкручивал винты, смещавшие прорезь прицела, маленькой отверточкой. Он считал это самой реальной заботой о безопасности своих сотрудников, и никогда не упускал возможности посвятить пару часов боевой подготовке. Он самолично отрабатывал с операми приемы самбо, учил вести скрытое наблюдение и, наоборот, уходить от преследования. Он заставил всех получить водительские права, и, хотя личных машин ни у кого не было, все по очереди сидели за рулем старенькой служебной "Волги".
Словом, Оскар Карлович постоянно натаскивал своих сотрудников, вырабатывал у них разнообразные полезные навыки, которые, по его мнению, могли бы однажды спасти жизнь кому-нибудь из оперов. Поэтому сегодняшняя неважная стрельба трех его любимцев сильно расстроила Пинта. Он помрачнел и что-то беззвучно бормотал себе под нос: никто и никогда не слышал от него бранного слова.
Первая обойма закончилась. Недовольный результатами стрельбы, Пинт построил всех в одну шеренгу.
— Господа офицеры! — громко сказал он, прочистив кашлем горло. — Позволю себе заметить, что стреляете вы из рук вон плохо. Старушки из группы здоровья справились бы с поставленной задачей не в пример лучше. Может, будете стрелять с закрытыми глазами — хуже-то уж точно не будет?
Все молчали. Оскар Карлович — или полковник Кар-Кар, как его, любя, называли между собой подчиненные — неспешно прохаживался взад-вперед.
— С тех пор, как трудолюбивые китайцы изобрели порох, в тактике ведения индивидуального боя многое изменилось, — четко выговаривал Пинт. — Появилось стрелковое оружие. Табельное оружие для офицеров милиции — пистолет Макарова; повторяю для тех, кто не в курсе.
— Даже дилетанту понятно, что "Мерседес" лучше "Жигулей". Австрийский пистолет "Глок" по своим тактико-техническим характеристикам значительно превосходит "ПМ". Это также общеизвестно. Однако мы обязаны в совершенстве владеть тем, что имеется в нашем распоряжении. Пистолет Макарова — тяжеловат, емкость магазина — небольшая, прицельная дальность — невелика. Качество стали, из которой сделан пистолет, также оставляет желать лучшего: если вы в быстром темпе расстреляете одну обойму и сразу же зарядите вторую, то последнюю пулю пистолет выплюнет из ствола не более, чем на три метра; ее можно будет поймать руками. Тем не менее, зная все вышеперечисленные недостатки личного оружия, вы не даете себе труда научиться метко стрелять; такая безответственность — преступна.
— Пистолет должен стать для вас продолжением руки; вы должны уметь пробивать мишень пулей так же уверенно, как и собственным пальцем. Патрон для пистолета Макарова — 38-го калибра, то есть — 9 миллиметров, пуля — латунная, тупоконечная, со стальным сердечником. При попадании пули в область головы, шеи, груди или живота мгновенно возникает болевой шок — человек не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Отсюда вывод: главное — это попасть первым. Не важно куда, прицельный выстрел можно произвести позже. Тот же "Глок" позволяет открыть огонь сразу же — при условии, что патрон находится в патроннике. На спусковом крючке этой системы расположено предохранительное устройство; курок находится во взведенном состоянии, необходим лишь довзвод, который обеспечивает собственно удар по бойку. То есть, достав "Глок" из кармана, вы можете сразу же открывать огонь на поражение. Если у вас "ПМ", то вы должны сначала снять пистолет с предохранителя, затем взвести большим пальцем курок и только после этого можно стрелять. Получается, что вы теряете одну-две секунды. Выход единственный — надо в совершенстве владеть индивидуальным мастерством стрельбы. Что для этого нужно? Прежде всего, встаньте к противнику вполоборота — тем самым вы уменьшите площадь возможного поражения. Далее — ни один сустав не должен быть закрепощен; ноги слегка согнуты в коленях, руки в локтях. Чтобы уменьшить последствия отдачи, обхватите оружие обеими руками, либо упритесь левой рукой в рукоятку пистолета, или же — в область запястья или локтя правой. Вытянутые руки должны быть параллельны земле — таким образом вы облегчаете себе прицеливание в вертикальной плоскости. Стрелять нужно не одиночными, а сдвоенными выстрелами, увеличивая вероятность попадания, и после этого следует сразу же уходить с директрисы, то есть с линии огня. Сейчас перед вами стоит гораздо более простая задача. Стрельба по неподвижным мишеням. Представьте себе, что вы деретесь на дуэли: противник, как человек благородный, не вправе уйти со своего места. Тщательно прицеливайтесь и стреляйте, — Пинт перестал расхаживать перед оперативниками. — Слушай мою команду! Зарядить вторую обойму! Занять позицию на огневом рубеже! На выдохе — полностью выбираем свободный ход спускового устройства, и, задержав дыхание, мягкий спуск! Раз-два! Сериями по два выстрела! Огонь!
Он припал к каучуковой оправе окуляра.
Три фигуры на огневом рубеже застыли, как литые; воздух зазвенел от напряжения. Пространство между обрезами стволов и черными мишенями на фанерных щитах наэлектризовалось до предела; раздался залп; теперь все пули легли точно в цель.
— Молодцы! — громко сказал Пинт. — Если у противника в руках появилось оружие, то в голове должна остаться только одна мысль: "Его смерть — это моя жизнь! И наоборот! Он — или я!" Отбросьте лирику — предупредительный выстрел можно сделать и после. Сразу — и на поражение!
В ответ ему нестройно грохнули еще три выстрела.
Пинт, желая скрыть невольную улыбку, машинально пригладил стальную щеточку усов. Теперь он был доволен.

* * *

Стрельбы закончились; Оскар Карлович молча кивнул: мол, совсем другое дело.
Правда, случилось одно непредвиденное происшествие; но тогда никто не придал ему особого значения.
Илья никак не мог найти одну стреляную гильзу. "Куда же она делась? Закатилась, что ли, куда-нибудь?" — он в недоумении лазал по земле. У Николая и у Беленова оказалось по шестнадцать стреляных гильз, а у Иванцова — пятнадцать.
— Непорядок, — сказал немногословный инструктор по огневой подготовке. — Надо отчитываться за каждый патрон. А вдруг он теперь где-нибудь выстрелит?
Гильзу еще поискали немного — минуты три; затем инструктор махнул рукой и сказал: "Да Бог с ней! Ускакала мышке в норку, ну и ладно!"
Опера снова погрузились в служебный автобус. Всю обратную дорогу ехали так же — молча. Илья и Николай не смотрели друг на друга. Пинт время от времени посматривал на них с плохо скрываемым беспокойством. Беленов рассказывал анекдоты и сам громче всех смеялся.

* * *

На следующий день — в воскресенье — Илья позвонил Беленову.
— Саша, приходи… Мне нужно с тобой кое о чем поговорить…
— Ну, говори.
— Нет, по телефону не хочу. Приходи ко мне — прямо сейчас, прихвати с собой бутылочку. Тема серьезная.
Беленов недоуменно усмехнулся:
— Ладно, приду. Жди. Через полчаса буду у тебя.
Он пришел ровно через полчаса, как и обещал. Принес в пакете бутылку водки и немудреную закуску: кусок сыра, банку кильки в томатном соусе и два зеленых пупырчатых огурца. Выставил все это богатство на стол; Илья ловким жестом скрутил винтовую пробку и разлил теплую водку по стаканам.
— Ну, будем здоровы! — чокнулись приятели; стаканы глухо звякнули.
Пожевали огурцы. Илья взял кусочек сыра, а Саша поддел вилкой разваливающуюся кильку. Помолчали немного. Илья аккуратно ощупал лейкопластырь на лбу.
— Понимаешь… — неуверенно начал он. — Мы с Крайновым, конечно, зря повздорили… Погорячились оба. На самом деле, виноват во всем только я. Это я начал. Позволил себе лишнее, обидел его сильно. Напрасно обидел.
Он налил еще водки. Опера чокнулись и молча выпили. Илья поморщился и крякнул.
— Кха! Я хочу, Саша, чтоб ты понял меня правильно. Я все это говорю не потому, что боюсь Крайнова. Не потому, что… — он неопределенно покрутил рукой вокруг лица, — это все случилось. Нет! Просто потому, что я сам во всем виноват. Понимаешь?
— Конечно, — поддакнул Беленов.
— Ну вот, — продолжал Илья. — И я хочу тебя попросить: ты не мог бы с ним поговорить? Ну, осторожно сказать, так, мол и так, Илья понимает, что был неправ. А? Сань? А то что-то мне не по себе. Какая-то нехорошая тяжесть на душе. Есть какое-то дурное предчувствие: что все это очень плохо закончится. И не то, чтобы я очень сильно этого боялся, но не хочется мне быть во всем виноватым. Понимаешь?
— Конечно, — успокоил его Беленов. — Ты абсолютно прав. Давно уже пора вам помириться. Не может это так долго продолжаться. Я, конечно, не знаю, что там у вас случилось. Но подозреваю, что все это началось в тот вечер, когда нам Пинт про Костыля говорил? Так ведь?
Илья угрюмо кивнул.
— Ясно, — продолжал Беленов. — Нет, ребята, вам надо срочно мириться. Скоро такое дело веселое предстоит — Костыля брать, а вы все врагами ходите. Пинт опасается патроны вам давать: боится, как бы не перестреляли друг друга. Правильно, между прочим, делает.
Илья отмахнулся:
— Да брось ты! Этого уж точно не случится. А Костыля мы все равно возьмем! Уж мы его прихватим! И засадим по самое "не хочу"!
— Да уж! — у Беленова заблестели глаза. — Это будет здорово! Ну ладно, пойду я, схожу к Крайнову. Поболтаю с ним маленько. А ты подожди меня дома. Я скоро вернусь.

* * *

Он действительно скоро вернулся: меньше, чем через час. Позвонил в дверь долгим звонком, был весел и громко смеялся.
— По-моему, все нормально! Парламентарий из меня — первый сорт! Я пришел и серьезно с ним поговорил. Он меня слушал, не перебивая. А потом попросил передать тебе кое-что. Ты никогда не угадаешь, что! Я и не думал, что он такой сентиментальный. Я прямо чувствую себя этаким голубем мира, только в моем клюве — не оливковая ветвь, а алая роза! — Беленов торжествующе извлек из-за спины полураскрывшийся бутон и протянул Илье. — По-моему, это добрый знак! А? Как ты думаешь?
— Роза? — Илья задумчиво смотрел на цветок, но взять его из рук Беленова не захотел. — Добрый знак, говоришь? Возможно, — он вдруг изменился в лице и стал торопливо выпроваживать Беленова из квартиры. — Я завтра не приду на работу, — сказал он Беленову, закрывая за ним дверь. — Мне нужно денька три дома отлежаться. Я позвоню Оскару Карловичу, предупрежу. Думаю, он не будет возражать. Спасибо тебе за помощь. Пока, — и Илья захлопнул дверь.
Обескураженный Беленов некоторое время молча стоял на лестничной площадке, затем пожал плечами и ушел. Ему нужно было торопиться на дежурство.

* * *

На следующее утро — тяжелое, ленивое утро понедельника — все было точно так же, как и всегда. Первым поднялось заспанное солнце; за ним следом — угрюмые дворники, не скрывающие заслуженного презрения ко всему роду человеческому — производителю неисчислимых потоков мусора, хлама и помоев. Дворники с отвращением подметали улицы и тихо матерились. Казалось, и то и другое они делали совершенно машинально и бесцельно — просто, чтобы не потерять навык.
Поднимаемая их метлами пыль отвесно золотилась в солнечном свете; щекотала ноздри ранним прохожим, лезла в глаза и степенно оседала на потных малиновых шеях работяг, размеренно, словно бы в полусне, двигавшихся на хриплый зов заводского гудка.
Со стороны городского вокзала доносилось нервное посвистывание ранних электричек. Немногочисленные автобусы, отчаянно кренясь на один бок, как старики, страдающие ишиасом, подолгу набивали в гремящее нутро неаппетитных измятых людей, и, с натугой захлопнув расшатанные двери, тащились дальше; те же, кто не сумел попасть в пахнущее дешевым бензином чрево, без труда обгоняли эти ящики на колесах, выкрашенные в цвет слабого чая, и поджидали их на следующей остановке, втайне лелея надежду превратиться из пешеходов в пассажиров.

* * *

Просыпаться в понедельник мне вовсе не хотелось. Просыпаться ранним утром в понедельник — это все равно, что заболеть в выходные. Две вещи в жизни даются мне тяжело: проснуться в понедельник на работу и не заснуть в новогоднюю ночь перед телевизором.
А еще не хотелось, конечно, потому, что сон был хороший. В этом сне… Впрочем, подробнее не стоит. Но вот что интересно: ТАК, как я делала это во сне, наяву я еще ни разу не пробовала. Поэтому, пробудившись, но еще не открыв глаза, я первым делом все мысленно повторила, и даже задействовала механическую память, попытавшись принять самые причудливые позы. Некоторые были чересчур сложные — я так и не поняла, дают ли они какие-то преимущества или нет. Словом, последующие полчаса проплыли в приятной истоме.
Честно говоря, я сама не могу понять, какое отношение события понедельника имеют к моему прекрасному сну: видимой, очевидной связи здесь не прослеживается. Значит, надо получше покопаться в глубинах своего подсознания: все в мире связано друг с другом, просто довольно часто эта связь выражена в неявной форме. Я, например, абсолютно в этом уверена; ну, а если вы не читали Фрейда — это не мои проблемы.

* * *

Коля Крайнов проснулся без четверти шесть; неспешно прошел в ванную, пустил холодную воду и с удовольствием умылся, смачно сплевывая и сморкаясь в железную раковину, испещренную черными точками отколотой эмали; вокруг этих точек пламенели рыжие языки ржавчины. В прихожей тихонько поскуливал Рекс; ему не терпелось опорожнить раздувшийся за ночь мочевой пузырь.
Его хозяин покинул ванную и зашел в маленькую комнатку по соседству; раздался шум падающей воды; Рекс заскулил еще громче и пару раз гавкнул.
Крайнов взял висевший на вешалке поводок и открыл дверь. Рекс с радостным визгом бросился на улицу, дробно клацая когтями по отполированным бетонным ступенькам. Он распахнул мордой хлипкую фанерную дверь подъезда и, растопырив задние лапы, выпуская на ходу горячую мочу, опрометью помчался в ближайшие кусты.
Николай спускался по лестнице, когда услышал грохот выстрела. Он вжался в стену и с опаской выглянул из окна между этажами: на улице никого не было, а перед раскидистыми кустами акации, в луже темной дымящейся крови бился в предсмертных судорогах его пес.

* * *

Крайнов быстрыми скачками вернулся в квартиру, достал из шкафа пистолет (после стрельб он не поехал в отдел и забрал оружие домой; сейчас это оказалось как нельзя кстати), снял его с предохранителя и передернул затвор. Затем он осторожно вышел из дому.
Прерывистой "змейкой", низко пригибаясь к земле, Крайнов обогнул кусты и зашел в тыл предполагаемому противнику. Никого. Сразу за густой зеленой изгородью, любимым местом собак, алкоголиков и влюбленных парочек, стоял невысокий покосившийся заборчик прилегающего детского сада. Крайнов внимательно осмотрелся. В одном месте, прямо напротив трупа уже затихшего Рекса, трава была слегка примята. Николай понял, что неизвестный стрелок поджидал свою жертву именно здесь; он пригнулся еще ниже и еще внимательнее стал оглядываться. Вдруг ему показалось, что там, за заборчиком, рядом с беседкой, мелькнула какая-то быстрая тень. Держа перед собой пистолет, Николай кинулся вдогонку. Он быстро перевалился через ограду, прыгнул в сторону и притаился за огромной ярко раскрашенной железобетонной курицей. Никакого движения больше не было видно. Короткими перебежками Крайнов стал подбираться ближе к беседке; наконец, вскинув пистолет, он обежал ее кругом; но там никого не оказалось. Николай понял, что обнаружить злоумышленника ему уже не удастся; он злобно сплюнул, поставил пистолет на предохранитель и выпрямился во весь рост.
Самые нехорошие мысли крутились в его голове; самые дурные предчувствия терзали грудь. Он вернулся к издохшему Рексу, опустился рядом с ним на корточки и долго так сидел, тяжело вздыхая и потирая сухие глаза. Потом он сходил домой, принес грязную наволочку и лопату; выкопал яму, завернул еще не остывшее тело пса в это подобие савана, аккуратно опустил Рекса на дно ямы и быстро закопал. Затем он решительно повернулся, положил лопату на плечо и направился домой; и, открывая дверь подъезда, как будто бы что-то вспомнил. Он отбросил лопату и бегом вернулся в кусты, опустился на колени и принялся ползать в густой траве, натыкаясь на пустые бутылки, втоптанные в землю пробки и перепревшие фекалии. Наконец его поиски увенчались успехом; он нашел стреляную гильзу. Понюхал ее, приложил к щеке; странно, она была уже холодной. Да вроде и запах сгоревшего пороха успел порядком выветриться… Но, с другой стороны, с момента выстрела прошло как минимум полчаса; чего бы ей не остыть? А запах? Он, безусловно, есть, просто его перебивает другой, более резкий и неприятный; ядовитый запах человеческих, кошачьих и собачьих испражнений; обычное дело; к сожалению, сеть общественных туалетов у нас ПОКА ЕЩЕ не развита. То есть развита, но не до конца. В общем, вынуждены гадить где придется. Но это пока. Когда-нибудь все изменится.
Крайнов тщательно вытер гильзу об свои спортивные штаны и пошел домой. Сегодня ему было не до пробежки.

* * *

В половину восьмого он уже приехал в отдел. Первым, кто его встретил, был Беленов — он дежурил в те сутки.
— Коля, что случилось? Ты почему так рано? — с улыбкой спросил Николая заспанный Беленов. — А как же пробежка? Не иначе, как Рекс сбежал?
— Нет, — ответил мрачный Николай, — его застрелили.
— Как? — опешил Беленов. — Кто?
Крайнов сардонически усмехнулся:
— Это все? Или последуют другие, еще более глупые, вопросы?
— Да нет, — видно было, Беленов стушевался. — А что, небось, хотели-то попасть в тебя?
— Сомневаюсь, — покачал головой Крайнов. — Хотя, конечно, не исключено.
— Надо сообщить обо всем Пинту, — твердо сказал Беленов и поднял трубку.

* * *

Оскар Карлович Пинт уже выехал на работу; через восемь минут он появился в отделе, и Беленов обо всем ему доложил. Пинт внимательно выслушал докладчика, поманил пальцем Крайнова и увел его к себе в кабинет — узнавать подробности.
— Ну что, доигрались? — угрюмо спросил он, оставшись с Николаем наедине. — Теперь уже и стрельба началась? Что дальше?
Николай пожал плечами.
— Ты уверен, что стреляли именно в собаку, а не в тебя? — расспрашивал Пинт.
— Уверен, — нехотя отвечал Крайнов. — Я еще в подъезде был, на улицу выйти не успел, когда все это произошло.
— Ты видел кого-нибудь?
Николай помотал головой.
— Нашел место, откуда стреляли?
— Нашел. Прямо напротив подъезда. Грамотно выбрано.
— Так. А пуля? Где тело пса?
— Я его уже похоронил, — мрачно сказал Крайнов.
— А как же теперь пулю вытаскивать?
— Никак. Пуля пробила его насквозь и расплющилась об стену дома. Нечего там смотреть, — Николай достал из кармана смятый кусочек металла.
— Это все? Больше ничего нет, никаких следов? — Пинт внимательно смотрел в глаза Крайнову, и он не выдержал этого пристального взгляда — снова полез в карман.
— Вот еще гильза.
— А ну-ка! — Пинт забрал у него гильзу. — От пистолета Макарова, это факт. Надо попросить эксперта — может, скажет что-нибудь. Гильзы ведь тоже отличаются друг от друга: форма бойка и место удара по капсюлю у каждого пистолета строго индивидуальны. Я сам отнесу ее экспертам. А ты — поспокойней, пожалуйста. Не надо делать преждевременных выводов. Займись текущей работой, — и он красноречивым жестом дал Крайнову понять, что больше не задерживает его.
Затем Пинт вызвал Беленова:
— Иванцов не приходил?
— Оскар Карлович, я был у него вчера, он просил передать, что хочет денька три дома отлежаться.
— Так значит, его еще не было? — заметно раздражаясь, спросил Пинт.
— Да он вроде и не собирался.
— Ага. А в субботу он был в отделе? Оружие сдавал после стрельб?
— Нет. Он сразу домой поехал.
— Так, — Пинт повернул к себе телефон и набрал домашний номер Ильи. Никто не отвечал. — Хорошо. Можешь быть свободен. Я сейчас уеду. Вернусь через час. А вы тут пока рулите без меня. Вопросы есть?
— Никак нет, — по форме отвечал Беленов.
— Ну вот и ладно, — Пинт убрал все бумаги со стола в сейф, запер кабинет и уехал.

* * *

Через пятнадцать минут он уже настойчиво звонил, стучал и колотил в дверь квартиры Иванцова. Илья открыл не сразу.
Пинт широко распахнул дверь, толкнув ее мощным плечом, и решительно прошел внутрь.
— Ну что, Иванцов? Отдыхаем? Набираемся сил после ранения? — глаза его привычно перебегали с предмета на предмет; опытный сыскарь замечал каждую мелочь.
Всегда разговорчивый Илья на этот раз был немногословен.
— Да что-то плохо себя чувствую, Оскар Карлович.
— Понятно. А чего ж тогда в субботу на стрельбы поехал?
— Пострелять захотелось.
— Ясно. Ну и как, остался доволен?
— Угу.
— А почему в отдел потом не заехал, оружие не сдал?
— Да как-то… А что, разве обязательно? Вы ведь всегда разрешали… Если нужно. А сейчас, по-моему, именно такой случай.
— Опасаешься, что еще раз нападут?
— Ну… Все-таки… — замялся Илья. — Опасения-то есть…
— Ну да. Конечно, — согласился Пинт. — А где твой пистолет?
Иванцов подошел к письменному столу, стоявшему у окна, и достал из верхнего ящика вороненый пистолет в ярко-желтой наплечной кобуре. Оружие было тщательно вычищено.
Пинт аккуратно взял его, обнюхал, снял с предохранителя, дослал патрон в патронник.
— Хорошо. Я у тебя его заберу. Ненадолго. А пока ты мне вот что скажи: где ты был сегодня утром? Рано утром; часов в шесть.
— Дома, конечно, — недоуменно ответил Илья. — Спал.
— А телефон зачем отключил?
— Не хотел, чтобы меня тревожили.
— Резонно. Ну, а подтвердить это, конечно же, никто не сможет?
— Конечно. А что случилось, Оскар Карлович? И при чем здесь мой пистолет? В кого-то стреляли?
Пинт помолчал.
— Значит, так, Иванцов. Сиди дома и никуда не выходи. Телефон, пожалуйста, включи. Я буду время от времени тебе позванивать. Все. Поправляйся, — и, небрежно кивнув, он вышел прочь.

* * *

«Как же так?» — размышлял Пинт, старательно подруливая; разбитая подвеска старенькой «Волги» никак не хотела «держать» дорогу. «Неужели все так и есть на самом деле? Неужели я настолько плохо разбираюсь в людях? Кто бы мог подумать, что эти двое — Николай и Илья, самые умные, самые честные, самые…» — он не находил нужного слова, нервно дергал головой и продолжал: «неужели они способны на такое? И, главное, в чем причина? А я? Тоже хорош! Старый пень! Я даже не могу понять, что происходит! Если бы речь шла о каком-нибудь Костыле или ему подобном, тогда все понятно — за полчаса я бы выдал десяток версий, и за два дня все бы их проверил, а на третий, глядишь, уже кого-нибудь арестовал… А сейчас? Я ничего не могу понять, в голове не укладывается весь этот ужас! Я не могу поверить, что все это происходит с моими людьми! С самыми лучшими моими людьми! Вот что страшно! Нет, пожалуй, еще страшнее то, что я боюсь во всем этом разбираться! Боюсь! Я чувствую, что все равно ничем не смогу им помочь! А что я могу сделать? Давно уже прошло то время, когда я выступал в роли заботливой няньки. Помню, как Илью рвало, когда он впервые увидел труп. Помню, как Николаю на одном задержании порезали ножом кожаную куртку, и парень очень переживал, потому что деньги на обновку подарил ему отец. Все помню. Как учил их азам, прописным истинам, непреложным законам и неписаным правилам сыска. И что в результате? Гнусная пародия на разборки; полночные избиения, подстреленные собаки… Словно бы их подменили! Не могу поверить!»
Постепенно дома стали редеть; вдоль дороги побежали чахлые деревца; Пинт свернул на ухабистую грунтовку, ведущую к городской свалке. Примерно через пятьсот метров он ясно ощутил разницу между старой "Волгой" и самосвалом, возящим мусор: легковушка не могла продвинуться дальше. Сидя в машине, Пинт внимательно огляделся: поблизости никого не было. Тогда он достал пистолет Иванцова, снял с предохранителя, взвел курок и, левой рукой направив оружие в придорожную канаву, нажал на спуск, и одновременно клаксон, чтобы приглушить грохот выстрела. Затем он еще раз огляделся; и снова никого не увидел. Пинт подобрал дымящуюся гильзу, выброшенную эжектором в сторону, кинул на резиновый коврик перед пассажирским сиденьем — чтобы немного остыла — развернулся и поехал обратно в город.
Въехав во дворик отдела, он описал плавный полукруг и остановился под окнами своего кабинета; вышел из машины и хлопнул дверцей — немного громче обычного, что выдавало крайнюю степень раздражения, и взбежал на крыльцо, попутно отметив, что правое переднее колесо заметно спущено. "Пробил, наверное", — машинально подумал Пинт и направился в отделение экспертизы.

* * *

Ответ был готов быстро; уже через час. Работа эта несложная — эксперт взял обе гильзы, рассмотрел их под специальным микроскопом, отметил характерные особенности, присущие оружию, из которого стреляли в обоих случаях, и нашел, что они очень похожи.
"Оскар Карлович, эти гильзы — как близнецы-братья", — слегка картавя, сказал Пинту Борис Маркович — старейший и опытнейший криминалист в отделе. "Конечно, в жизни случаются различные чудеса, но в нашем деле мы обходимся без них", — добавил он. "Мое категорическое заключение: обе латунные попки капсюлей дырявил один и тот же боек; не извольте сомневаться, я за тридцать шесть лет работы научился неплохо разбираться в оружии и в патронах к нему. Как, впрочем, и во всем остальном," — самодовольно изрек тщеславный старик.
Пинт улыбнулся и, поблагодарив, пожал сухую ладошку эксперта. "Вот бы и мне так — наконец-то научиться разбираться во всем", — вздохнул он про себя.
Итак, самые ужасные предположения — те, о которых он не хотел думать до последней минуты — подтвердились. Что-то надо было делать… А что?

* * *

Пинт сидел в кабинете, подперев голову руками. Вдруг в дверь кто-то негромко постучал.
— Да! — крикнул Пинт. Дверь отворилась; на пороге стоял Беленов. Лицо его выражало крайнюю степень озабоченности; было видно, что парень очень переживает происходящее.
— Оскар Карлович! — вежливо, даже немного приниженно спросил он. — Что там насчет гильзы? Что говорит экспертиза?
Пинт в раздумье пожевал губами:
— Что-что? Говорит, что эта гильза Ильи. Видишь ли, я съездил к Иванцову за пистолетом; отстрелял его в тихом месте. На городской свалке. Ну, а гильзу привез экспертам. Совпадение — стопроцентное. Ну, и что прикажешь теперь делать? Я забрал у него оружие и приказал не выходить из дому — что-то вроде домашнего ареста. В самом деле, ну, не в камеру же его сажать!
— Да, — осторожно поддакнул Беленов. — Камер у нас свободных нет, а с уголовниками… Нельзя, оперативников каждая собака в Энске знает.
— То-то и оно. Но что происходит, Саша? Ты мне можешь объяснить? Это же просто в голове не укладывается! — Пинт вскочил из своего мягкого кожаного кресла и принялся нервно расхаживать от стола к окну. В какой-то момент он заметил, что Беленов, соблюдая субординацию, так и стоит на пороге, и кивком показал ему на стул. — Садись, чего стоишь!
— Спасибо, Оскар Карлович! — Беленов аккуратно присел на краешек и уперся обоими локтями в столешницу. — Вы знаете, мне вот какая мысль пришла в голову: ведь гильза еще ни о чем не говорит. Вот если бы в нашем распоряжении была пуля, извлеченная из тела несчастной собаки, тогда да! Это — улика железная! Пулю не подбросишь. А гильзу — можно.
— То есть? Что ты имеешь в виду? — недоуменно спросил Пинт.
— Я не верю, что это мог сделать Илья, — прямо ответил Беленов. — Мне кажется, что некто, желая подставить Иванцова, просто подбросил гильзу. Понимаете, гильза — это уж слишком демонстративно. Собаку убили с одного выстрела; пуля прошла насквозь и расплющилась о стену, стало быть, идентификации не подлежит. Значит, опознать стрелка можно только по гильзе. И она тут же находится! И оказывается от пистолета Ильи! Понимаете, что-то тут не вяжется. Вчера Илья пригласил меня к себе и просил помочь в разрешении конфликта между ним и Крайновым. То есть Илья сам хотел помириться — если это, конечно, не был отвлекающий маневр, рассчитанный специально на меня. Я сразу же навестил Крайнова. Николай ответил очень уклончиво. По сути, не дал никакого ответа. Послал Илье алую розу. Увидев ее, Илья очень расстроился. Наверное, это означало продолжение ссоры. И вдруг — сегодня убивают пса Крайнова. Зачем? И почему с такой помпой? Разве тяжело подобрать за собой стреляную гильзу? Нет, что-то тут не вяжется, Оскар Карлович. Какие-то идиотские розы, собаки, гильзы…
— Гильзы… — повторил Пинт. — Подбросили, говоришь? А кто же мог это сделать? И как? Ведь Илья, насколько я понимаю, не ходит по городу и не раскидывает их на улицах? Откуда этот гипотетический злоумышленник мог достать стреляную гильзу от пистолета Ильи?
— Да, — согласно кивнул Беленов, — не раскидывает. Но вспомните недавние стрельбы. Помните, у Ильи пропала одна гильза?
— Да-да-да! — воскликнул Пинт. — Точно! Было такое! Но… Постой! Штука в том, что мы не знаем, ЧТО ИМЕННО пропало: боевой патрон или стреляная гильза! И тут получается два варианта: если пропал боевой патрон — значит, вот он и выстрелил, и виноват во всем — Илья; а если пропала гильза… Но кому нужна пустая гильза? И кто мог ее взять?
— Два человека, — бесстрастно произнес Беленов. — Только двое: я и Крайнов. Понимаете?
— Ты хочешь сказать, что Николай?.. — медленно выговорил Пинт. Он вернулся в кресло и забарабанил костяшками пальцев по столу.
— Я не исключаю этого, Оскар Карлович! Убийство собаки ведет к продолжению и разрастанию конфликта, а ведь Илья хотел совершенно обратного и как раз накануне — через меня — предлагал Николаю помириться. Но Николай мира не захотел. И потом, он принес расплющенную пулю. А может, он потому так спешно закопал труп своего Рекса, что в собаке сидит другая пуля?
— Ты действительно так думаешь? Но это же бред какой-то! — искренне удивился Пинт.
— Конечно, бред! — с готовностью согласился Беленов. — А то, что Илья убил собаку — не бред? Зачем ему это нужно? В крайнем случае мог бы и под ноги Крайнову выстрелить — если хотел попугать. Зачем в Рекса-то? Ну не сошел же он с ума?
— Пожалуй, — покачал головой Пинт. — Но тогда все еще больше запутывается. Что же теперь делать?
— Вы позволите, Оскар Карлович, я выскажу свое мнение? — вкрадчиво спросил Беленов.
— Ну да, конечно, говори.
— Я думаю, их надо развести на какое-то время. То, что вы оставили Илью дома — это хорошо. Но пистолет вы у него забрали зря. Возможно, тот, кто стрелял в собаку, именно этого и добивался.
— То есть — Николай? — уточнил Пинт.
Беленов помолчал, прежде чем ответить:
— Вы знаете, Оскар Карлович, я не говорю об этом с уверенностью только потому, что у меня, так же, как и у вас, не укладывается это в голове. Но совсем исключить подобный вариант нельзя. И потом, даже если это и не Крайнов, а некто неизвестный, все равно не надо оставлять Илью беззащитным. Ну, а если собаку действительно убил Илья, тогда нужно просто получше следить за ним. За каждым его шагом. Я готов взять это на себя.
— Хорошо, — подытожил Пинт. — Иди. Я подумаю над этим.

* * *

В конце дня Пинт заехал домой к Иванцову и вернул пистолет, не сказав при этом ни слова. А Беленову он поручил присмотреть за Ильей. Да и за Николаем тоже.

* * *

Вторник прошел как обычно, но уже полегче, чем понедельник. А в ночь на среду мне приснился мальчик, в которого я была влюблена в шестом классе. Раскинув для балансира руки, медленно переступая, он шел по верху железного забора, которым обнесена наша городская больница. Время от времени он бросал на меня напряженные взгляды и кричал: «Смотри, Вика, это я для тебя иду!» А я волновалась за него и грызла ногти (это только во сне, в жизни я давно уже не грызу ногтей), но он все-таки не удержался и упал. А когда падал, разорвал штаны; лежал в траве и все время повторял: «Не надо! Не смотри на меня!» А я смотрела, и гладила его по голове, и целовала куда придется. Причем, он-то был маленький, а я — такая, как сейчас. То есть — достаточно взрослая. В общем, не маленькая.
Короче, я сразу поняла, что в моем сне происходит подсознательное вытеснение образа детства, и решила принять адекватные меры по восстановлению нарушенной гармонии между "Эго" и "Супер-Эго". То есть — сходить в цирк. Почему в цирк? Ну, наверное, потому, что вчера, возвращаясь с работы, я увидела на привокзальной площади разноцветный шатер передвижного цирка шапито.

* * *

Сказано — сделано. Билет стоил недорого, в кассе их было полно. Я сидела близко от манежа — в четвертом ряду, справа от занавеса.
У нас в Энске не было своего цирка, лишь иногда заезжали гастролирующие труппы. Пожалуй, что эта труппа была не лучше, но и не хуже прочих.
Было интересно. Гремела музыка, сияли разноцветные софиты, акробатов на подкидной доске сменил силовой жонглер, затем вышел иллюзионист, потом дрессировщик с умными собачками и смешной морщинистой обезьяной… Паузы между выступлениями заполнял клоун — обычный человек среднего роста, практически совсем без грима, в поношенной серой кепке. Он мне очень понравился. Особенно понравилось то, как он играл на скрипке.
Второе отделение целиком занимал номер воздушных гимнастов. Захватывающее зрелище! Высоко-высоко под куполом летали два человека в белом обтягивающем трико. Казалось, все было сделано для того, чтобы зритель воспринимал этот опасный аттракцион спокойно и даже как-то отстраненно — словно забавную игру. Значительное расстояние превращало артистов в маленьких игрушечных человечков; сетка, натянутая над алым ковром арены, внушала обманчивое чувство защищенности и надежности; легкость, с которой гимнасты работали разнообразные трюки, не позволяла даже допустить возможность ошибки; хриплая бравурная музыка, рвущаяся из динамиков наружу, еще больше усиливала впечатление искусственности, ненатуральности, ИГРЫ. А уж эта барабанная дробь, да слова шпрехшталмейстера — маленькое бахвальство: мол, "рекордный трюк", тройное сальто… Я тогда еще подумала: "Если у них в программе действительно есть рекордные трюки, чего ж они тогда по провинции ездят? Давно бы уж за границей выступали."
И все-таки был в этом какой-то ужас, почти мистический; неуловимый, неощутимый, неосязаемый, но притом совершенно реальный; так бывает, когда читаешь сказку: понимаешь, что все это — выдумка, от начала и до конца, и только страх — самый настоящий.
Этот страх полностью завладел мною, когда гимнаст стал делать тройное сальто. Это же какой нужно обладать координацией, да как виртуозно владеть своим телом, да какую иметь веру в партнера, чтобы, совершив на высоте пятого этажа три стремительных оборота, образовать точный замок — "руки в руки"! В общем, я сидела, затаив дыхание, и боялась пошевелиться; а потом долго хлопала — громче всех.
Закрывал представление все тот же грустный клоун: он сыграл на старенькой обшарпанной скрипочке красивую мелодию — такую простенькую и щемящую, что она потом никак не хотела выходить у меня из головы.
Я шла по улице и тихонько напевала про себя эту мелодию; я была одна, несмотря на довольно поздний час. Городок у нас маленький, все знают друг друга в лицо, а уж Оскара Пинта и его единственную дочь — тем более. Я никогда не боялась ходить поздно без провожатых: шпане становилось дурно при одной только мысли о том, что может сделать с ними суровый Пинт, если его дочку кто-нибудь обидит. Поэтому, когда я услышала за спиной торопливый топот чьих-то шагов, я не испугалась. Однако странный спутник не обогнал меня и даже не догнал; он так и продолжал идти следом, держась на некотором расстоянии. Это меня рассердило: пришлось брать инициативу в свои руки. Я повернулась и сама начала разговор.
— Ну что, так и будем идти? — строго спросила я его.
Он был небольшого роста, коротко стриженый, круглолицый; одет в какие-то обноски. Он смотрел на меня: снизу вверх, и неловко переминался с ноги на ногу. Что-то он ответил такое… Не помню сейчас. Я вообще не помню нашего разговора, да и зачем забивать себе голову пустыми словами? Главное — это чувства, которые я читала у него в глазах.
Не буду скрывать, я держала себя немного надменно. Поначалу. И он сам был в этом виноват. Умный мужчина знает, что женщина всегда играет: ту роль, которую он позволяет ей играть. Зачем он смотрел на меня снизу вверх? Вот и я нацеливала ответный взгляд в обратном направлении: сверху вниз. И небольшая разница в росте (в мою пользу) была тут не при чем, просто он позволил мне смотреть на него сверху вниз; а я, конечно же, сразу этим воспользовалась.
Потом, правда, все стало на свои места; он показал мне несколько трюков, и я его узнала! Да ведь это же он! Это ведь он только что летал под куполом на глазах у изумленной и восхищенной публики!
И после этого — после того, как я его узнала — от меня уже не укрылось, какой он был милый, красивый и мужественный! Совсем небольшого роста, но необычайно крепкий, очень сильный и смелый! В каждом движении — отточенная твердость и какая-то приятная округлая завершенность; а во взгляде серых глаз — уверенность и решимость. Да и одет, в общем-то, прилично. Вы скажете, что я только что говорила обратное, знаю! А я вам на это отвечу: человеку, так много добившемуся в жизни, человеку с богатым внутренним содержанием нет нужды выделяться из безликой толпы самым легким и примитивным способом — одеждой! Он достиг ТАКИХ высот, что мог уже не сильно задумываться о своем внешнем виде.
Он проводил меня до дома; до самого подъезда. Я видела, что он немного смущается, и поэтому старалась не выглядеть слишком умной; у кого-то это, может, получается легко, а вот у меня — не очень.
Перед подъездом он снова замялся, и все никак не хотел меня целовать. Я-то сразу поняла, в чем тут дело: он не успел вымыться после представления и теперь стесняется запаха пота; глупый милый мальчик! черты лица, голос, запах бывают отвратительны тогда, когда они принадлежат отвратительному человеку; само по себе ничто не бывает отвратительным. Одно и то же платье может великолепно сидеть на мне и безобразно — на какой-нибудь коротконогой, толстозадой тумбочке. Ну и что? Платье-то не стало от этого хуже! Если от приятного мужчины пахнет потом — это приятный запах! Словом, пришлось его взбодрить — двумя нежными, но "застенчивыми" поцелуями; да еще я сказала, что у меня "строгий папа", и поэтому мне срочно надо домой — чтобы он почувствовал себя страстным безумцем, с трудом удерживающимся от того, чтобы не перешагнуть грань дозволенного. (И тут я почти не кривила душой: хотя переступать грань дозволенного он явно не собирался, но папа у меня действительно строгий.)
В общем, я оставила его томиться… ждать… надеяться… Страдать, одним словом. Дозревать. Короче, тактически я поступила грамотно. (Между прочим, папы-то как раз дома и не оказалось.)

* * *

Я поднялась к себе на третий этаж, разделась, вымылась, наскоро поужинала и снова отправилась в ванную — положить на лицо питательную масочку. Потом подумала — «а не почистить ли мне зубы?», но решила, что это лишнее. Лучше сделать это завтра с утра. А сейчас пора ложиться спать. Сон обещал быть очень интересным, ведь, если верить Фрейду, (а как же ему не верить, когда я столько раз убеждалась в его правоте?), сны — это продолжение дневных переживаний.
Я залезла в кровать и укрылась одной только простыней. Окна были широко распахнуты — жара стояла страшная; особенности континентального климата. Убаюкиваемая то ли шелестом волн, то ли шорохом тараканов, я все глубже и глубже погружалась в мягкие объятия Морфея, как вдруг — грохот выстрела заставил моментально вернуться в реальный мир, еще секунду назад казавшийся из глубины сна совсем нереальным и нарочито придуманным. (Кстати, на мой взгляд, именно здесь у старика Фрейда, досконально разработавшего теорию сновидений, самый большой пробел — он так и не сказал, чем отличается реальность от сна, и как, кочуя из одного состояния в другое, точно определить, где ты в данный момент находишься.) Но ладно, это так — к слову. Я проснулась и сильно испугалась.
Больше выстрелов не было; лишь откуда-то сверху доносился приглушенный топот. Я сразу поняла, что и выстрел, и топот — все это раздавалось из квартиры Костыля. Вот надо же, ирония судьбы — энский мафиози живет этажом выше начальника энского уголовного розыска!
Я побежала к телефону и набрала номер папиного отдела. Но дежурный ответил, что его нет и до утра, скорее всего, не будет, потому что случилось страшное происшествие, но наряд он, конечно же, пришлет, и весь подъезд, включая квартиру Костыля, обязательно проверят.
Я забилась в угол и, стуча зубами от страха, стала ждать наряд. К счастью, они скоро приехали; проверили подъезд, зашли к Костылю, но его дома уже не было; постучали ко мне, сказали, что я могу спать спокойно. Постепенно я успокоилась и уснула; на этот раз без сновидений.
Но то, что я услышала утром от отца, оказалось страшнее любого, самого ужасного сна; главным образом потому, что во сне все равно присутствует спасительное сознание того, что сон — это всего лишь сон; то, что рассказал мне отец, сном не являлось — потому что исправить уже ничего было нельзя.

* * *

Накануне вечером, как раз в то время, когда я выходила из цирка, в паре километров от города, на маленькой лесной полянке были найдены тела Ильи и Николая…

* * *

Николай лежал, опрокинувшись навзничь, рядом с небольшим пеньком; ноги его были вытянуты; в правой руке он сжимал пистолет, а левую неловко подвернул под себя. У ног его, подобно некоему БАРЬЕРУ, лежала аккуратно свернутая куртка.

* * *

Пуля попала Николаю в правый глаз и вышла с обратной стороны; шелковистые белые волосы, пропитанные густой кровью, запеклись ломкой коричневой коркой. Земля вокруг головы набухла и почернела.

* * *

Невдалеке от него, вытянувшись во весь рост, ногами к Николаю, лежал Илья. Он упал на левый бок, зажимая рукой дырку в груди. Правая рука — с пистолетом — была закинута за спину. Перед ним лежала аккуратно свернутая куртка — еще один БАРЬЕР. Расстояние между барьерами было — десять шагов.

* * *

Собственно, нашли их не по звуку выстрелов; милицию на полянку привел Беленов. Сам он с трудом держался на ногах; из раны в левом плече толчками вытекала темно-вишневая кровь; Беленов плакал в голос, показывал свое удостоверение и просил срочно вызвать Оскара Пинта.
Пинт приехал очень быстро. Он опередил даже "Скорую помощь". Беленов, постоянно сбиваясь и с трудом подбирая слова, сквозь слезы промычал: "Я не справился, Оскар Карлович! Не смог! Они убили друг друга! Я хотел их разнять, но вы видите, что получилось! Николай ранил меня!" и потерял сознание. "Скорая" увезла его в больницу. Пинт стал осматривать место происшествия.

* * *

Еще до того, как прибыла бригада криминалистов, Пинт понял, что и Николай и Илья умерли практически мгновенно. Появившийся вскоре судебный медик подтвердил это предположение.
— Не кажется ли вам это странным? — спросил его Пинт.
— Что?
— Ну, то, что они погибли в один и тот же момент? Ведь обе раны смертельны; получив такую, человек уже не сможет выстрелить в противника?
— Да, вы абсолютно правы: одному пуля попала в глаз и, пройдя внутри черепа, разрушила мозг; другому — угодила прямиком в сердце. Эти повреждения — несовместимы с жизнью; и в том и в другом случае смерть наступила мгновенно. Стало быть, они стреляли друг в друга одновременно. Конечно, в реальной жизни такое бывает нечасто, но в дуэльной практике — сплошь и рядом. Вы знаете, известен даже случай, когда пули столкнулись в воздухе! Дуэлянты были одного роста, стояли на шести шагах, целились друг другу в грудь и выстрелили в одну и ту же секунду! И пули, представьте себе, столкнулись в воздухе аккурат посередине! Правда, пули в то время были другие — круглые, размером с грецкий орех…
— Постойте, — прервал его Пинт. — О какой дуэли идет речь? Это же было очень давно! В прошлом веке! Какие нынче дуэли?
— Дуэли, Оскар Карлович, — назидательно сказал судебный медик — пожилой полный человек с жестким стальным ежиком на голове и такой же бородкой-эспаньолкой, — дуэли, дорогой мой, были, есть и будут всегда: до тех пор, пока благородные люди будут защищать свою честь. Свою — или Прекрасной Дамы.
— Постойте, — снова сказал Пинт. У него, как у человека прагматичного, не укладывалось это в голове. — Но ведь это мои ребята… Да, у них были в последнее время какие-то разногласия между собой… Можно даже сказать, ссора… Но чтобы так…? Стреляться на дуэли…?
— Значит, вы не совсем хорошо знали своих людей, — невесело усмехнулся судебный медик. Его, кстати, звали Евсеем Григорьевичем. — Сами говорите — причина была. Была? Была. Дальше. У каждого — пистолет. Куртки лежат на десяти шагах. Раньше секунданты кидали шинели, чтобы обозначить барьеры — линии, за которые заступать нельзя. Правда, ваши опера обошлись без секундантов…
— Нет, подождите! Беленов! Он был здесь! Но он сейчас не может ничего рассказать… — с досадой всплеснул руками Пинт.
— А что с ним такое? — насторожился Евсей Григорьевич.
— Он ранен.
— Вот как? Тяжело?
— В плечо. Потерял много крови. Его увезли в больницу. Правда, перед тем, как потерять сознание, он сказал мне что-то вроде "они убили друг друга!", но я не принял это всерьез… Все-таки тяжело раненый…
— Да, — судебный медик нервно дернул головой, — чудны дела твои, Господи! И все равно секундантом его не назовешь — в секундантов не стреляют. Наверное, он просто случайный свидетель. Ну что же? Подождем, пока ему станет лучше. Глядишь, он что-нибудь поведает нам. А пока — спросим у мертвых, — Евсей Григорьевич натянул тонкие резиновые перчатки и направился к телам.
Фотограф отщелкал уже две пленки; мощная вспышка то и дело озаряла полянку безжизненно-молочным светом. Криминалист, согнувшись в три погибели, ползал по траве, выискивая гильзы, спички, окурки, — все, что могло иметь отношение к делу.
Пинт и Евсей Григорьевич подошли к трупу Николая.
— Ну что же, — передергивая плечами, словно от холода, сказал Пинт. Он старался не смотреть на лежащего Крайнова. — Если это была дуэль, то место выбрано правильно: и от города недалеко, и случайных зевак нет. Уединенная полянка в лесу — очень удобно.
— Да, — подхватил Евсей Григорьевич. — Полянка, вроде бы, небольшая — метров пятнадцать-двадцать в диаметре. Но им и этого хватило: куртки-барьеры лежат на десяти шагах, — он нагнулся и стал осматривать куртку Николая. — Смотрите-ка, Оскар Карлович! Все как положено — даже предсмертное письмо есть!
Пинт осторожно взял из его рук лист бумаги и поднес фонарь. Машинописный текст гласил:
"В моей смерти прошу никого не винить. Это единственный способ защитить свою честь и уйти от позора."
— Да… Коротко и ясно, — задумчиво сказал Евсей Григорьевич.
Пинт стал внимательнее приглядываться к письму. Бумага — желтоватая, тонкая, для машинописи. Шрифт — стандартный, строчки — через полтора интервала. Пинт отметил, что это — не подлинник, а копия, напечатанная через копирку.
Осмотр тела на месте происшествия ничего нового не дал: никаких скрытых повреждений судмедэксперт не выявил.
В напряженном молчании мужчины перешли к трупу другого дуэлянта — Ильи. Первым делом Евсей Григорьевич обыскал куртку.
— Я так и думал! — почти удовлетворенно произнес он, доставая сложенный вчетверо лист бумаги. — Смотрите, Оскар Карлович, то же самое: тот же текст, та же бумага, тот же шрифт…
Пинт покрутил бумагу в руках и, качая головой, добавил:
— Да. И тоже — копия… А где же подлинник? Где первый экземпляр, хотел бы я знать?
— Да, действительно, — удивился судебный медик. — Это немного странно…
Пинт отдал оба письма эксперту-криминалисту: пусть проведет экспертизу, может, обнаружатся какие-нибудь интересные подробности.
— И вот еще что, Евсей Григорьевич, не могу я понять, — сказал Пинт, беря судебного медика под локоть и увлекая его в сторону от тел. — Посмотрите-ка, ведь дуэлянтам удобнее было бы встать по центру поляны. Правильно? Так, чтобы линия огня делила поляну пополам? А они сместились в сторону, к самой кромке деревьев. Почему?
— Вот уж не знаю, — пожал плечами Евсей Григорьевич. — Вы думаете, это имеет какое-нибудь значение?
— Еще не знаю, — ответил Пинт и медленно побрел прочь от тел, светя себе под ноги мощным фонарем. Судмедэксперт продолжал осматривать трупы. Прошло несколько минут, и вдруг оба одновременно вскрикнули.
— Евсей Григорьевич!
— Оскар Карлович!
И уже вместе, хором:
— Идите-ка сюда!
Но Пинт сказал:
— Нет, не могу! Подойдите, пожалуйста, ко мне! — и Евсей Григорьевич быстро засеменил к нему, сжимая что-то в руке.
— Посмотрите! — Пинт присел на корточки и знаком предложил судебному медику сделать то же самое; тот грузно опустился на колени. — Я нашел место, где стоял Беленов, — в свете луча судмедэксперт увидел, что на сочной траве и нежных листочках клевера — крупные темно-красные капли.
— А я — вот что! — пыхтя, пробурчал Евсей Григорьевич. Он разжал руку и Пинт увидел две полоски бумаги, скрученные в маленькие трубочки. Он развернул их: на одной стояла римская цифра 1, а на другой — арабская 3. — Это было в нагрудном кармане у того, который убит выстрелом в сердце.
— Иванцов, — машинально отметил Пинт. — И что это может означать?
— Не знаю. Но мне показалось это странным.
— И мне… — Пинт задумчиво поскреб подбородок с пробивающейся щетиной. — Особенно если учесть, ГДЕ стоял Беленов…

* * *

Следующий день выдался крайне напряженным. Отец ходил мрачнее тучи и даже пару раз тайком хватался за сердце.
Я рассказала ему о том, что послужило причиной ссоры между Ильей и Николаем. Он внимательно выслушал меня, ничего не сказал, но по выражению его лица было видно, что он не считает случившееся достаточно веской причиной для дуэли.
Я, в свою очередь, пробовала вытянуть из отца хоть что-нибудь, но он упорно отмалчивался. Я видела, что его терзают какие-то сомнения, но он ничего не говорил; а от прямого вопроса старался уйти.
По городку уже ползли самые нелепые слухи, причем скорость их распространения многократно превышала обычную; виной тому была как раз необычность происшествия.
В больнице, рядом с палатой Саши Беленова, постоянно дежурил милицейский наряд — охраняли. Сам Беленов, перенеся тяжелую операцию, еще не приходил в сознание; Пинт велел сразу же вызвать его, как только это случится.

* * *

Гроза энских жуликов и бандитов, осунувшийся и вмиг словно постаревший, Оскар Карлович Пинт сидел на исходе четверга в своем кабинете и курил.
Вообще-то, курить он бросил четырнадцать лет назад. Но сегодня — снова начал…
Он сидел неподвижно, упершись взглядом в одну воображаемую точку и медленно, вполголоса, почти нараспев повторял:
"Дуэль… Пистолеты… Метко бьют… Сам учил… Двое — наповал… Двое… Странные бумажки — римская 1 и арабская 3… Почему 3?… Где стоял Беленов?… Треугольник… Равносторонний… Всюду — по десять метров… Письма… Две копии… Где первый экземпляр?"
Вдруг дверь распахнулась — без стука. На пороге стоял дежурный. Он тяжело переводил дух, словно бы долго бежал.
— Оскар Карлович! На Фруктовой — три трупа! Все — связаны! Все — в голову!
Пинт вздрогнул и сунул руку в ящик стола — за пистолетом.
— Еду!

* * *

— Фруктовая 24, квартира 32, — трещала портативная рация, лежащая между продавленных сидений старенькой «Волги». Пинт уверенно прокладывал маршрут по ночному городу. Он знал это место — Фруктовая была относительным оазисом благополучия в Энске; потому что всех жильцов выселили оттуда уже года два назад. Дома на Фруктовой использовали для своих игр мальчишки; да еще там зимовали бомжи — грязная и вонючая, но довольно мирная и спокойная публика, честно делившая между собой щедрые дары городской свалки. И вдруг — сразу три трупа! Это очень много для такого маленького городка, как Энск. И к тому же — почему именно сегодня? Сегодня — когда он и думать больше ни о чем не может, кроме как о своих погибших ребятах… Вот ведь наваждение какое!
Надо сказать, что внутренние переживания почти не влияли на выражение лица Оскара Пинта: он был хмур и сосредоточен, как обычно. Ну, или немного больше, чем обычно. Самую малость.
Он подъехал к дому 24 по Фруктовой улице, вышел из машины, сухо поздоровался с милиционерами из патрульной группы, поинтересовался, кто, когда и при каких обстоятельствах обнаружил страшную находку и, машинально закурив сигарету, вошел в подъезд и направился в 32 квартиру.
Оказалось, что находке предшествовал анонимный звонок. Некто сообщил в дежурную часть, что по указанному адресу произошло убийство. Дежурный передал сообщение по рации патрульной группе: подобные сообщения в обязательном порядке проверяются.
Прибывшая на место патрульная группа, приняв все необходимые меры предосторожности, проверила квартиру и, действительно, нашла труп. Да не один, а целых три. Они рядком лежали на полу в коридоре; кровь, вытекающая из простреленных голов, слилась в одну большую лужу и, огибая трещины в старом линолеуме, общим потоком устремилась на кухню. В общем, неприятное зрелище!
Пинт пригляделся к погибшим. Их лица были искажены предсмертными гримасами и залиты кровью, но одного Пинт узнал — Костыль. Вот тебе и раз! Он еще не успел разобраться, что за выстрел был вчера вечером в квартире у Костыля — не до того было, а сегодня оказалось, что спрашивать теперь не у кого. Причем убили-то его именно здесь, в этом не было никаких сомнений, тогда что же означал вчерашний выстрел?
Пинт постоял, молча покурил, не проявляя большого интереса к этому тройному убийству, затем бросил окурок под ноги и старательно затоптал. Он вдруг словно увидел себя со стороны и абсолютно четко осознал, что здесь делать нечего — он не найдет ни единой улики; ничего, за что можно было бы зацепиться. Пинт решительно развернулся и уехал.

* * *

Он сидел в своем кабинете и размышлял: не о Костыле, а об Илье да Николае. Евсей Григорьевич сделал вскрытие, из тела Ильи извлекли пулю и сразу же отдали Борису Марковичу на экспертизу; пулю, убившую Крайнова, почему-то не нашли. С самого утра несколько милиционеров прочесывали сектор позади тела Николая, но не обнаружили ничего. Это было довольно странно; справлялись у баллистиков — может ли пуля радикально изменить направление полета внутри черепа? Баллистики отвечали, что может, но незначительно; кроме того, утверждали, что кусочек смертоносного металла должен был потерять свою кинетическую энергию и лежать где-то рядом с телом. Совсем близко. Они советовали провести линию от места, где лежал Илья, до Крайнова и выделить позади тела Николая сектор градусов 30; там и нужно было искать. Искали. И снова не нашли.
А вот из Беленова хирурги пулю достали, и тоже отправили Борису Марковичу.
Пинт сидел и ждал результатов экспертизы. Он думал о свернутых бумажках с римской цифрой 1 и арабской 3. Что это могло означать?

* * *

Пинт хотел было уйти домой, но понял, что не уйдет. Ему нужно было что-то делать, делать прямо сейчас.
"А ведь для казино поздний вечер — это самое рабочее время! Съезжу-ка я туда, поговорю о Костыле; глядишь, найду какую-нибудь ниточку", — и он решительно встал и вышел во дворик, к старенькой, но безотказной "Волге".

* * *

Он приехал в казино и с порога сказал:
— Вашего шефа убили. Расследование веду я. Где его кабинет?
Его проводили в кабинет Костыля. Пинт велел всем, кто был в казино, собраться и заявил:
— Я хочу поговорить с каждым из вас в отдельности. Отказ вызовет у меня серьезные подозрения. Не будем понапрасну тратить время: я мог бы пригласить вас завтра к себе, но, как видите, пришел сегодня. Сам. Пока я подозреваю всех — опыт показывает, что у таких людей, как ваш убиенный босс, бывает слишком много недоброжелателей. Если у кого-то есть алиби, или сведения, которые могли бы помочь следствию, прошу незамедлительно сообщить. А начнем, пожалуй… — Пинт обвел присутствующих внимательным взглядом, — с вас, — он указал на Каталу. — Остальных я прошу подождать в приемной.

* * *

Катала заметно нервничал; Пинт сразу это увидел и поэтому начал именно с него.
— Слушаю вас, — строго сказал Пинт и уставился в переносицу Каталы — старинный иезуитский способ привести человека в замешательство; несчастный не может поймать взгляд собеседника: он вроде и смотрит в глаза и вместе с тем не смотрит. — Что вы хотите мне сказать?
— А как это случилось? — спросил Катала. — Как убили… Владимира Тимофеевича?
— Вам лучше знать, — ответил Пинт. — Вы же сами это сделали.
— Как? Я?! — Катала покрылся красными пятнами и прерывисто задышал.
— А разве нет? — искренне удивился Пинт.
— Конечно, нет. Владимир Тимофеевич уехал отсюда три часа назад, и с тех пор я не покидал казино. Это все могут подтвердить…
— Куда он уехал?
— Не знаю точно. По-моему, на Фруктовую улицу…
— Он уехал один?
— Да… То есть… С ним были телохранители… Нет, они уехали раньше, — Катала запутался, потому что не мог решить, стоит ли говорить про незнакомца, про игру, про циркачей и прочее.
— Так он был один? Или с телохранителями?
— Он был… с каким-то незнакомцем, — решился наконец Катала. — А телохранители Владимира Тимофеевича уехали раньше, вместе с телохранителями этого незнакомца. Понимаете?
— Я все понимаю, — успокоил его Пинт. — Я вообще неглупый человек. Да и вы тоже — излагаете вполне доступно. Так что я понимаю, не волнуйтесь. Теперь скажите мне: ЗАЧЕМ они туда поехали?
— Не знаю. Вот этого я не знаю. Владимир Тимофеевич мне не докладывал.
— Ну хорошо. А что это был за незнакомец? Кто он такой?
— Как кто? — изумился Катала. — Говорю же вам — "незнакомец". То есть — неизвестный!
— Что, он не представился?
— Нет.
— Вы видели его раньше?
— Никогда.
— А как он выглядит?
— Хорошо. Очень хорошо выглядит. Такой высокий брюнет, лет сорока, волосы аккуратно уложены, одет в смокинг, да-да, представьте себе, в самый настоящий смокинг, бабочка, туфли лакированные… Да! У него на мизинце — перстень с голубым бриллиантом. Очень дорогая вещь. Практически бесценная.
— Что вы говорите? — удивился Пинт; однако лицо его оставалось бесстрастным. — И насколько же дорогая эта вещь?
— Ну, к примеру, если английская королева задумала бы купить себе такой, ей пришлось бы года три экономить на всем, включая спички.
— Да! Жалко старушку, — покачал головой Пинт. — Так, значит, Владимир Тимофеевич уехал вместе с этим загадочным Монте-Кристо?
— Да, — Катала рьяно закивал.
— Интересно. И еще вот что мне скажите: у вашего шефа при этом не было с собой оружия?
Катала опасливо оглянулся и молча кивнул.
— Хорошо, — удовлетворенно сказал Пинт. — А где он его хранил? Что, неужели постоянно таскал в кармане? Это же неудобно. Особенно, если нужно сходить в туалет.
Он надеялся найти патроны, чтобы сравнить их с теми, которые остались в обойме пистолета, обнаруженного рядом с телами Костыля и его подручных.
— Там, в тумбе стола, за которым вы сидите, — не разжимая губ, тихо произнес Катала, — встроенный сейф.
Пинт нагнулся — да, действительно сейф.
— Ого! Видимо, Владимир Тимофеевич уходил в страшной спешке — он даже забыл запереть этот железный сундук, — Пинт открыл бронированную дверцу. В сейфе лежала коробка с патронами и лист бумаги, сложенный пополам. Пинт отставил в сторону патроны и взял лист. Это была расписка. Почерк показался ему знакомым. Пинт прочитал, затем еще и еще раз. Несколько секунд он сидел, словно оглушенный, потом взглянул на Каталу — так, что тому стало не по себе, и молча указал на дверь. Катала не стал возражать и вылетел из кабинета, как пробка.
Вот эта случайно найденная бумажка объясняла все. Все встало на свои места. Теперь он знал ПРИЧИНУ, но пока не знал СПОСОБ.
Пинт снял трубку и набрал номер лаборатории.
— Лаборатория? Борис Маркович? Доброй вам ночи, Оскар Пинт беспокоит. Что у нас с пулями? Вы выяснили?
— Да, Оскар Карлович, — отозвался эксперт. — Заключение готово. Та пуля, которую извлекли из трупа Иванцова, выпущена из пистолета Крайнова. Пуля, которую извлекли хирурги из Беленова, идентична первой. То есть — тоже крайновская. Но это еще не все. Мы искали пулю, убившую самого Крайнова. И не нашли. Зато нашли застрявшую в стволе дерева хорошенькую, свеженькую пульку, совсем не помятую. Установили, что эта пуля выпущена из пистолета Иванцова. А дерево-то было как раз на линии Иванцов — Крайнов, в пятидесяти метрах за спиной Николая. То есть, я хочу сказать, она прошла мимо.
— Борис Маркович, — сказал Пинт. — Вспомните, пистолет Крайнова был разряжен?
— Да. Разряжен. И рядом с телом две гильзы.
— А у Иванцова?
— А у него в патроннике оставался один патрон, а в обойме было пусто. И рядом с телом — одна гильза. Гильзы мы тоже проверили, они совпадают с оружием.
— Спасибо. Теперь все ясно. Борис Маркович, я знаю, где искать пулю, которой был убит Крайнов.
— Да? И где же?
— Завтра скажу, — Пинт помолчал и добавил. — И еще я знаю, что такое эти скрученные бумажки.
— Что же?
— Жребий. Они так разыгрывали очередность выстрелов…

* * *

Пинт положил найденный в сейфе лист бумаги в нагрудный карман и поспешил к машине. Смерть Костыля временно перестала его интересовать. У него были другие заботы.
На предельной скорости он гнал машину по направлению к больнице. Он нашел разгадку, но даже не подозревал, что она окажется такой страшной.

* * *

Молоденький оперативник, дремавший на стуле рядом с дверью палаты Беленова, мгновенно проснулся, издалека заслышав стремительные шаги Пинта. «Молодец, есть реакция», — машинально отметил про себя Пинт, кивком головы отвечая на почтительное приветствие молодого сотрудника.
— Он еще не приходил в сознание, — сообщил опер.
— Хорошо, — ответил Пинт и, одобрительно улыбнувшись, знаком показал оперу, чтобы продолжал дремать. — Я побуду у него, — он вошел в палату и плотно закрыл за собой дверь.

* * *

А вот этого он никак не ожидал увидеть. Что угодно, но только не это. От неожиданности у Пинта даже захватило дух.
Смятая постель была пуста. Беленова нигде не было. Однако не столько отсутствие Беленова так поразило Пинта, сколько присутствие другого — очень странного — человека.
Посреди больничной палаты, на старом колченогом стуле, положив ногу на ногу, сидел высокий брюнет в смокинге, с бабочкой, в черных лакированных туфлях. Он дружелюбно улыбнулся и показал рукой на стул, стоявший рядом.
— Здравствуйте, уважаемый Оскар Карлович! По моим расчетам, вы должны были придти на пять минут позже. Что же, это приятный сюрприз. Значит, я в вас не ошибся.
После секундного колебания Пинт принял приглашение. Он сел напротив незнакомца и спросил:
— Кто вы? И где Беленов?
Незнакомец весело рассмеялся:
— Удрал! Вы представляете, он удрал!
— Кто вы такой? — повторил Пинт.
Брюнет махнул рукой, как если бы речь шла о чем-то несущественном:
— Кто я? Да какая разница? Ох, уж эта ваша тяга к абсолютной точности! Разве это так важно? Ну хорошо! Я — тот, кто следит за ИГРОЙ. Следит, чтобы все играли по правилам. Вас устраивает такой ответ?
— Какая игра? Какие правила? — недоумевал Пинт. — Кто их устанавливает, эти правила?
— Я, — простодушно ответил незнакомец и пожал плечами. — Да будет вам об этом. Всему свое время. Дойдет черед и до меня. А пока лучше скажите мне, как вы догадались? Расписка?
— Да, — буркнул Пинт.
— Оскар Карлович, со мной вы можете быть откровенны. Тем более — я все знаю. Все! Так что — можете проверить правильность своих догадок. Итак, в сейфе убитого Костыля вы нашли расписку, написанную Беленовым. Вон она у вас лежит, в потайном кармане пиджака. Там написано: "Я, Беленов Александр Николаевич, получил от Костылёва Владимира Тимофеевича пятьдесят две тысячи американских долларов за оказанные ему услуги." Дата, подпись.
— Да! Все так! — Пинт даже опешил от такого поворота событий. — А откуда вы знаете?
— Не будем повторяться. Я же вам сказал — я знаю ВСЕ. Я, например, знаю, что этих денег Беленов от Костыля не получал.
— Как так? А зачем он тогда писал расписку?
— А вот зачем: Александр Николаевич — страстный игрок. Насколько страстный, настолько же и неудачливый. Ну, это еще можно понять. В этом, как говорится, "нет большой беды". А беда в том, что он любитель поиграть в долг. И вот, помаленечку, понемножечку, стал захаживать Александр Николаевич в казино и поигрывать в рулеточку. Естественно, в долг. А Костыль открыл ему неограниченный кредит. Он говорил: "Отыграешься — отдашь!" Но Беленову не везло. И вот, в один прекрасный день Костыль заявляет, что надо платить по счету. А счет-то — велик. Что делать? И Костыль ставит условие: уберешь двух оперативников, которые под меня копают — тогда долг прощу. А пока — пиши расписку, чтоб была у меня, как крючок. Вот откуда она взялась. Однако не будем забывать, что Беленов — игрок. Настоящий игрок. Просто убить своих товарищей — это против его натуры. Это должна быть ИГРА, и у всех играющих должны быть равные шансы. Но время поджимает — вы же сами им рассказали, что планируете совместно с налоговой полицией придти к Костылю с визитом. А если бы нашли расписку? Но тут, как нельзя кстати, подворачивается удобный случай: Крайнов ссорится с Иванцовым из-за вашей очаровательной дочери. Милая девушка. Даже очень. Кстати, именно она рассказала о ссоре Ильи и Николая Беленову. План рождается мгновенно: он крадет у Крайнова записную книжку, а потом двое "горилл" Костыля избивают Илью у подъезда. Беленов в тот день дежурит. По анонимному звонку — на самом деле, никакого звонка-то и не было — он выезжает на место происшествия и "находит" там записную книжку Николая. Затем, на стрельбах, он незаметно кладет стреляную гильзу от пистолета Ильи себе в карман, а через пару дней убивает пса Крайнова и подбрасывает эту гильзу. Свою же предусмотрительно забирает. Он очень хороший стрелок — специально стреляет таким образом, чтобы пуля, пробив насквозь несчастного щуплого песика, расплющилась о стену дома, и тогда уж главной уликой станет гильза. Он видит, что вы на верном пути; уж он-то заранее знает результаты экспертизы, но то, что вы отобрали у Ильи оружие, ставит его планы под угрозу срыва. И он приходит к вам в кабинет, якобы для того, чтобы высказать свои предположения, и старается еще больше запутать ситуацию. Но, главное, он добивается своего — Оскар Пинт возвращает пистолет Илье. А теперь — последний акт трагедии!
Незнакомец достал из внутреннего кармана своего смокинга две сигары и протянул одну Пинту. Пинт уже почти перестал удивляться; он внимательно слушал. Однако, когда незнакомец предложил ему сигару, Пинт не был до конца уверен, что это действительно сигара, а не обман зрения. Мужчины закурили. Ароматный дым, повинуясь слабому дуновению ночного ветерка, пополз в сторону окна.
— Беленов хотел, чтобы у всех были равные шансы. Дуэль! Но какая! Не совсем обычная — тройная! Он вызывает обоих, просит прихватить с собой оружие. Ничего не подозревающие Илья и Николай приходят на встречу, и Беленов заявляет им: "Вы — жалкие трусы, которые никак не могут решить свои проблемы! Вы готовы перегрызть сопернику глотку, но почему из-за ваших безумств должна страдать невинная девушка? Кто-то из вас напал вчера на Вику и…" Словом, обстановка накаляется. Илья и Николай, естественно, думают друг на друга. А Беленов продолжает: "Я не знаю, кто это сделал — Вика не хочет об этом рассказывать, но я точно знаю, что это кто-то из вас. Теперь я тоже ненавижу вас — обоих; ненавижу так же сильно, как вы — друг друга! И я предлагаю решить проблему раз и навсегда — пусть останется самый достойный!" И они соглашаются… Мальчишество, скажете вы? Конечно. Но, с другой стороны, кому не хочется быть самым достойным? К тому же, не забывайте, им хочется отомстить за Вику. Покарать насильника. И каждый уверен, что это сделал другой. И каждый пышет праведным гневом. И вот вся троица поздним вечером поехала за город. Нашли удобную полянку. Беленов раздал им что-то вроде предсмертных записок. Илья и Николай согласились с текстом и положили листочки в карман. Но в сумерках Беленов оставил себе первый экземпляр, а у них остались копии. Это и насторожило вас, правда?
— Да, — подтвердил Пинт. — Я подумал — почему у них копии? Одинаковые копии? Это очень странно. А еще я не мог сообразить — почему они не встали по центру поляны? А потом, когда я увидел, где стоял Беленов, понял — эти три точки образуют вершины равностороннего треугольника. Не два дуэлянта, а три! Вот в чем дело!
Незнакомец одобрительно кивал.
— Да, Оскар Карлович! Все именно так и было. С вами очень приятно иметь дело; я думаю, мы еще не раз встретимся. А как вы решили задачку со скрученными бумажками?
— Да! Арабская цифра 3 не давала мне покоя. Я не мог догадаться, почему на одной бумажке написана римская 1, а на другой — арабская 3. А потом до меня дошло — они так разыгрывали очередность выстрелов. Если в дуэли участвуют не двое, а трое, значит, каждый должен стрелять как минимум два раза!
— Правильно, Оскар Карлович! Первый круг выстрелов был обозначен римской цифрой, а второй — арабской. Они зарядили по два патрона; условие было такое — каждый может стрелять в кого захочет, на выбор. Но дважды в одного и того же противника стрелять нельзя.
— Ага! Вон оно что! Я так и подумал! Причем Беленов рисковал меньше — он знал, что Илья с Николаем будут в первую очередь стрелять друг в друга.
— Ну конечно! Первым стрелял Илья. Естественно, в Николая! Он промахнулся — эту пулю потом нашли в дереве, довольно далеко от поляны. Второй выстрел был Крайнова — он убил Илью наповал. Прямо в сердце. Поэтому в патроннике пистолета Ильи остался еще один патрон — неиспользованный. Затем настала очередь Беленова. И он дал промах! Зато Николай не промахнулся, но у него все же дрогнула рука! Он только ранил Беленова. Беленов собрался и, превозмогая боль, тщательно прицелился. И убил Крайнова! А пулю вы не могли найти только потому, что не там искали!
— Да! Я понял это, как только догадался, что Беленов тоже участвовал в дуэли, а вовсе не разнимал их, как он сам заявил.
— Конечно, Оскар Карлович! Изящная загадка, и такое же изящное решение. Странная дуэль! Но это не было убийством из-за угла. Все-таки это была дуэль! Раненый Беленов сначала спрятал свой пистолет, а потом уже вызвал милицию. Ну, а дальше вы все знаете…
— Да… Знаю… Послушайте, а что случилось с Костылем?
— Ну, — незнакомец поморщился. — Это неинтересно. Эта история уже рассказана. Я думал, вы спросите: "Где Беленов?"
— Само собой. А где же Беленов?
— Я попросил его об одном одолжении…
— Каком?
— Я попросил его отвезти мой перстень в Москву, в английское посольство; с тем, чтобы его преподнесли в дар королеве. Не хочу, чтобы она экономила на спичках… — незнакомец загадочно улыбался.
— Так… — Пинт никак не мог сложить воедино куски этой странной мозаики, увязать все обрывки в одну цепь. Он вспомнил слова Каталы, когда тот рассказывал о таинственном незнакомце: перстень — вот что поразило старого опытного шулера больше всего. Но сейчас на руках у незнакомца не было никаких украшений. — А вы не боитесь, что ваш перстень просто-напросто исчезнет?
— Не волнуйтесь, — усмехнулся брюнет. — Подобные вещи просто так не исчезают. Никогда! Напротив, они всегда возвращаются к своим хозяевам.
— Послушайте! Что происходит? — почти выкрикнул Пинт. Он почувствовал легкое головокружение.
— А все очень просто, — незнакомец выпустил семнадцать колечек подряд и пронизал их тонкой струйкой дыма. — ИГРА продолжается! До встречи, полковник! Передавайте привет вашей очаровательной дочери! Ведь нашей встречей — в немалой степени — мы обязаны именно ей! До свидания, Оскар Карлович!

Перстень для английской королевы

Мысли роились в голове, как мошкара над болотом. В их стремительном полете я чувствовал какую-то скрытую закономерность; я знал — стоит уцепиться за одну, и она тут же потянет за собою следом целый ворох других, и тогда все встанет на свои места; осыпающаяся, как гнилая штукатурка, действительность в тот же миг прекратит свое гибельное разрушение и начнет снова складываться в яркую и интересную картинку жизни.
Стук! Треск! Хряск! Эти три звука раздались практически одновременно, и затем — что-то хлынуло плотным потоком; словно очистительный ливень, смывающий с одряхлевшей памяти зеленоватую плесень бездействия и липкую паутину забвения. Поток постепенно слабел и вот уже закапал крупными отдельными каплями бодрого дождя; но и этого кратковременного омовения было достаточно — я все вспомнил. Все!

* * *

Я очнулся после операции, в ходе которой виртуозный хирург вытащил из меня крайновскую пулю; рана была не тяжелой, но я потерял много крови. Смертоносный снаряд вошел в тело прямо под ключицей, не задев ее, и, заплутав в тугих жгутах мышц, слабо толкнулся во внутреннюю сторону лопатки; но силы инерции на то, чтобы пробить ее, пуле уже не хватило.
Хирург, пожилой опытный грузин, все время что-то негромко напевал себе под нос; черные и седые волосы его усов торчали сквозь старомодную марлевую маску; в такт своей странной песне он резал, дергал, шевелил толстыми пальцами и что-то подтягивал внутри моей плоти. Но я не чувствовал боли! Мне казалось, что сознание работает абсолютно четко, но при этом я не чувствовал ни малейшей боли! И все-таки, под самый конец операции, когда я услышал решительные команды врача, доносящиеся из-под куска белой марли (в том безболезненном полузабытьи мне казалось, что именно маска — источник сочного кавказского акцента, сними он маску — и будет говорить чисто!): "Уходим! Шить мышцу! Фасции! Ах, этот сосудик! Я его не заметил! Зажим! Накладываем лигатуру! Так! Теперь кожу! Иглу! Шелк! Дренаж! Оставить в ране дренаж!" — в этот момент я все-таки отключился. Нет. Не так, чтобы сразу: кто-то заглянул мне в зрачки и пристально в них посмотрел, затем схватил здоровую, правую руку за запястье. Я подумал, что это — Пинт, что ему все известно и что он пришел за мной. Я попробовал вырваться, сделал несколько глубоких вздохов и… поплыл. Я плыл все быстрее и быстрее, но не в воде, а в какой-то сухой шершавой белизне, и вдруг — провалился в огромную черную дыру; она засосала меня, как воронка. Все!

* * *

Я очнулся после операции и долго не открывал глаза: прислушивался, есть ли кто-нибудь, кроме меня, в комнате. Так прошло полчаса. Или около того — точно не знаю, ведь у меня были закрыты глаза. И даже если они были бы открыты — все равно, часы-то с меня перед операцией наверняка сняли. А даже если бы и не сняли — я ведь ношу их на левой руке, как все нормальные люди, а левой рукой я бы все равно пошевелить не смог — потому что я был ранен именно в левое плечо. В общем, я лежал с закрытыми глазами около получаса. Ну, или немного больше — потому что я, кажется, пару раз засыпал.
Короче, когда я решил, что в палате, кроме меня, никого больше нет, я потихоньку открыл глаза. Но не оба сразу, а сначала правый. Ну, а уж после него, конечно, левый. Когда я потихоньку открыл правый глаз — понятно, я сделал это для того, чтобы в случае чего так же незаметно закрыть его, чтобы никто не начал орать: "Смотрите, он пришел в себя! Смотрите, он открыл глаза!" — так вот, когда я потихоньку открыл правый глаз, я никого не заметил. Затем я прикрыл правый глаз, а левый, наоборот, приоткрыл. И тоже никого. Тогда уже я без опаски открыл оба глаза, и что же я увидел?
Прямо передо мной, в ногах, развалившись на колченогом стуле, сидел этот проклятый пианист. Почему пианист? Ну, не знаю, по-моему, только пианисты могут так паскудно одеваться — в черный пиджак с блестящим воротником, и на шее — дурацкий бантик. А! Еще вот почему: у него были какие-то тонкие, бегающие, неприятные пальцы. Он что-то говорил, а пальцы словно жили сами по себе: порхали по невидимой клавиатуре и брали беззвучные аккорды. В общем, не знаю, почему, но, по-моему, он был пианистом. Впрочем, даже если он никогда не играл на этом чертовом рояле, какая разница? Что от этого меняется? Ровным счетом ничего! Поэтому не надо ловить меня на слове: был он пианистом или не был, это никакой роли не играет!
Он сидел и смотрел на меня и при этом улыбался. Буквально щерился, как параша! С чего, спрашивается? Я так и хотел ему сказать: "Хули ты, мол, щеришься, козел?", но не смог. В горле пересохло. Говорят, так всегда бывает после операции. Поэтому, вместо того, чтобы громко сказать: "Хули ты, козел, щеришься?" я тихо прошептал: "Пить." Ну, блин, так вообще в жизни часто бывает, не обязательно только после операции — хочешь сказать одно, а говоришь совсем другое.
Он дал мне стакан какой-то тухлой воды и сухо сказал:
— А улыбаюсь я просто так, по привычке. Но если вам не нравится — то не буду.
Я приподнялся на подушках и, выстукивая зубами "Танец с саблями", выпил полстакана.
— Так всегда бывает после операции — очень хочется пить, — сказал пианист. Спасибо, просветил! Сказал бы еще, что дважды два — четыре; да кто же этого не знает! Короче, не удивил он меня этим откровением. Удивление пришло позже.
— Ну что же, Александр Николаевич, у нас очень мало времени для разговоров, поэтому я, пожалуй, начну, — он забрал у меня стакан и поставил на тумбочку рядом с изголовьем.
Я молча наблюдал: что он будет делать дальше?
А он скрестил руки на груди, понюхал розочку в петлице и серьезно посмотрел на меня.
— У нас действительно очень мало времени. Точнее, у вас, Александр Николаевич, — поправился он.
Странно, но чувствовал я себя хорошо — не то, чтобы совсем уж здорово, но, во всяком случае, я думал, что будет гораздо хуже. Я даже подумал, что при необходимости смогу встать с постели и хорошенько взгреть этого незваного визитера. Но ничего не сказал. А он продолжал:
— Оскар Карлович Пинт сейчас находится в казино. Сегодня вечером, если вы еще не знаете, были убиты Костыль и двое его телохранителей.
— Ну и что? А при чем здесь я? — перебил я незнакомца.
— Здесь — ни при чем, — он выделил слово "здесь". — Но было бы лучше, если бы вы меня не перебивали, — и брюнет предостерегающе поднял указательный палец. — Право же, это в ваших интересах, поверьте.
— Хорошо, не буду, — согласился я. — Что дальше?
— Так вот, — незнакомец бросил быстрый взгляд на часы, — минут через пять Пинт заглянет в сейф, который находится в тумбе письменного стола — в этом сейфе Костыль обычно хранил свой пистолет. А заодно найдет расписку. Вашу расписку, в коей вы подтверждаете, что получили от Костылёва Владимира Тимофеевича пятьдесят две тысячи американских долларов — в счет оказанных вами услуг. Он достанет этот листок бумаги, сложенный пополам, развернет его, прочитает — и сразу все поймет! Тогда он позвонит в отдел, чтобы узнать результаты затянувшейся экспертизы, получит их, сопоставит факты, выстроит в голове единую картину произошедшего, прыгнет в старенькую черную "Волгу" и примчится сюда. От казино до городской больницы — примерно пятнадцать минут езды. Итого — у вас чуть меньше получаса. Поэтому я настоятельно прошу не перебивать меня.
Я похолодел. Самой первой мыслью, которая пришла мне в голову, было: "Уж лучше бы Крайнов застрелил меня!" Ей Богу, лучше!
Пинта я боялся капитально. Никого в своей жизни так не боялся. Когда бандюки раскидывали пальцы веером, или шпана блистала лезвиями ножей, или пуля вдруг свистела над ухом — не боялся. Не боялся, потому что все это — дешевые понты. А вот Пинт — дело другое.
Голоса никогда не повысит, слова грубого не скажет, резкого движения не сделает, но зато между его словами и делами — никакого зазора. Ни одного миллиметра. А между мыслями и словами — и того меньше.
Если Пинт что-то задумал — он это сделает. Обязательно сделает. Я на минутку представил, что со мной сделает Пинт, когда все узнает — и мне стало не по себе. А уж про рану и вовсе забыл. Надо было спасать свою — хоть и дырявую — шкуру. Срочно!
— Да, я почему-то предвидел подобный поворот событий, — снова улыбнулся гнусный пианист, но мне-то было не до улыбок, понимаете?! — Хочу сделать вам деловое предложение.
— Да пошел ты! — процедил я сквозь зубы и откинул одеяло.
— О! Пожалуйста, не совершайте необдуманных поступков! — предупредил незнакомец. — Не двигайтесь, а то я буду вынужден повысить голос, и тогда на пороге появится оперативник с оружием. Тот, что сидит за дверью — ведь Пинт приказал вас охранять.
Я выругался.
— Ну, выкладывайте, чего там у вас?
— Услуга за услугу, Александр Николаевич: вы отвозите одну вещь в Москву и передаете ее моему человеку, а этот человек помогает вам скрыться. Новые документы, новая биография, новое лицо. Если захотите — новая страна!
Я недоверчиво посмотрел на этого фантазера.
— По-моему, это брехня. Вы хотите меня подставить.
Незнакомец достал из потайного кармана маленькую коробочку, обшитую фиолетовым бархатом, и всем своим длинным гибким телом подался ко мне:
— Если это так, то я рискую гораздо больше, чем вы, — он открыл коробочку — там лежал перстень; золотой изящный перстень с крупным голубым бриллиантом. Боже, какая красота! Даже у меня — уж на что я был равнодушен ко всякого рода побрякушкам — даже у меня перехватило дыхание.
— Знаете, сколько он стоит? — шепотом спросил брюнет.
— Откуда? — так же, шепотом, ответил я, не в силах отвести от драгоценного украшения глаз.
— Много. Очень много. Но я вам доверяю, — он вложил коробочку мне в руку. — Это — на дорожные расходы, — из кармана брюк он извлек толстую пачку зеленых Франклинов и протянул мне. — Можете тратить их по своему усмотрению, лишь бы перстень был доставлен в целости и сохранности. Я вас очень прошу, — он заглянул мне в глаза.
— Ну ладно. Сделаем, — я почти не колебался — а разве у меня был другой выход? — Давайте адрес.
Незнакомец дал мне листок бумаги с адресом: "Москва, и так далее…"
— Послушайте, — ехидно спросил я его. Сначала я хотел сказать "послушай", но передумал: все-таки человек, обладающий таким сокровищем, достоин того, чтобы его называли на "вы". — Послушайте, а вы не боитесь, что я слиняю вместе с этой безделушкой?
— Нет, — твердо ответил он. — Во-первых, вам некуда бежать. В наше время, если нужно спрятаться, бегут не в глухой таежный угол, а в Москву. Это правильно — найти в Москве человека невероятно сложно. Так что, вам все равно надо ехать в столицу. А во-вторых, за каждым вашим шагом будут постоянно следить. Словом, — не обольщайтесь, вы поедете не один. Наблюдение будет негласным, но постоянным. Мои люди не ослабят бдительности ни на секунду, причем вы этого даже не заметите. Ну что? Согласны?
Я пожал плечами:
— А разве у меня есть другой выход?
— Конечно, нет! Тогда — желаю вам удачи! — он вытянулся на своем дурацком стуле; довольный — словно только что сыграл все фуги Баха, а заодно и прелюдии к ним. Пианист чертов! — Счастливого пути!
— Пока! — тихонько сказал я, открывая рамы. Перемахнул через подоконник, и был таков! Приземлился мягко — в густую зеленую траву, изобильно росшую под окнами. Поднялся на ноги, ощупал плечо — не болит! Я крепко зажал в руке футляр с драгоценным перстнем и с места взял крупной рысью. — Пока, придурок!

* * *

Теперь надо было побыстрее покинуть город. Тянуть с этим не стоило; ведь я превратился в объект охоты; в подстреленного, озлобленного зверя; озлобленного, но пока еще не загнанного в угол!
Пинт шел по пятам; я превосходно знал его хватку; это не человек, а безжалостный доберман, всегда настигающий свою добычу. Правда, на этот раз добыча была не совсем обычной: опасной и с острыми клыками; а самое главное — я знал методы Пинта ничуть не хуже, чем он — мои повадки. В общем, партия обещала быть интересной.
Я бежал по мокрой земле, и с каждым шагом сил у меня становилось больше и больше. Когда убегаешь, вообще все меняется: очень многое утрачивает свой смысл, да что многое? Все утрачивает смысл — что не связано напрямую со спасением; а силы, наоборот, прибавляются. Откуда они берутся? Кто помогает обреченному реализовать свой последний шанс выжить? Кто руководит этой игрой? Не знаю. Но одно могу сказать совершенно точно: погоня — это самая увлекательная игра (для охотника). И самая жестокая. Для жертвы. Но все же это была ИГРА, и я не мог от нее отказаться!

* * *

Итак, у меня было совсем мало времени. Когда Пинт обнаружит, что я исчез из больничной палаты, он немедленно разошлет всем постам ориентировку на меня… Впрочем, какую ориентировку? Здесь, в Энске, меня знал каждый «пиджак» и каждый «вратарь». (Это наш жаргон: «пиджак» — сотрудник в штатском, ну, а «вратарь», или «цветной» — тот, кто хватает всех подряд, растопырив руки; патрульная служба, короче говоря.) Так что он может просто сказать: искать Александра Беленова, и всем будет понятно, кого ловить.
Мне надо было срочно выбраться из Энска. Дальше будет полегче.
Я прикинул: самолет улетал в Москву один раз в день. Ближайший рейс — завтра, в два часа пополудни. К тому времени Пинт успеет перекрыть весь аэропорт. Стало быть, самолет отпадает. Что остается?
Поезд. На Москву ходят три рейса в день. Один из них, последний на сегодня, отходит через час. На вокзал ехать опасно — вдруг Пинт успеет и туда? Нет, лучше действовать не так. Надо выбраться из города на машине, и чем скорее, тем лучше, потому что все выезды тоже наверняка перекроют — это вопрос времени, ближайшего часа-двух. Надо выехать из Энска и сесть на поезд до Москвы в соседнем городе — вот это оптимальный вариант. Дело за малым — осталось только найти машину.
Энская больница была построена на окраине: неподалеку от прямоугольных корпусов из желтого кирпича располагалось большое автобусное кольцо — конечная остановка нескольких городских маршрутов. Сначала, сгоряча, я хотел угнать автобус, но сразу же передумал — очень заметно и громоздко; а мне все-таки нужно ехать быстро.
Конечно, можно было (поскольку я уже сказал, что больница находилась на окраине) сразу покинуть Энск — пересечь границу города, и все, но меня это не устраивало. Во-первых, я бы не смог тогда догнать поезд — дорога на Москву лежала в обратном направлении, а, во-вторых, я бы остался без оружия — ведь пистолет я спрятал недалеко от места дуэли.
Итак, у меня было полчаса на то, чтобы: найти (то есть — угнать) машину, пересечь город по диагонали, отъехать от Энска пяток километров, выкопать в придорожном лесочке пистолет и броситься вдогонку уходящему поезду. Ничего себе программка минимум, правда?
Рядом с автобусной остановкой всегда паслись "частники"; и я пошел туда. А одежда на мне, прошу заметить, была больничная: то есть — застиранная фланелевая пижама и тапочки из дерматина. Было уже довольно поздно: под фонарем одиноко стояла скособоченная синяя "шестерка". Владелец, маленький усатый мужичонка, сидел за рулем и обреченно курил. Видимо, он уже собирался уезжать, но тут из темноты возник я.
— Эй, командир! — запыхавшись, окликнул я его. — До Купанского не подбросишь? — Купанское было первым населенным пунктом по дороге из Энска в Москву.
— Далековато, — поморщился усатый. — Да и поздно уже… А мне — в другую сторону… — он выжидательно посмотрел на меня: больничная пижама не сулила больших барышей.
— Договоримся, — поспешил заверить я его.
Он с сомнением покачал головой и сказал:
— Двести рублей.
— Не вопрос! — я судорожно ковырялся в кармане, пытаясь достать из общей пачки одну стодолларовую купюру; если бы я достал все, "бомбилу" наверняка хватил бы удар. Впрочем, и одна купюра вызвала у него шок средней тяжести. Он судорожно сглотнул слюну и с опаской посмотрел на меня.
— Фальшивая, небось? — хрипло сказал он и распахнул дверцу. — Ну, садись, поехали.
Я запрыгнул на переднее сиденье:
— Давай, командир, только побыстрее.
— Как скажешь, — степенно ответил он и машина, отчаянно дергаясь, стала набирать скорость. Водитель он был, конечно, никудышный. В ситуации не ориентировался, дорогу толком не видел, да и машину совсем не чувствовал. Хотя, признаться честно, чувствовать ее было тяжело — пружины передней подвески давно уже просели, а амортизаторы — потекли; ощущение было такое, словно мы ехали на телеге с деревянными колесами; на каждой кочке машину "переставляло", и отчаянному драйверу приходилось с трудом ее "отлавливать". Не знаю, кто его учил в автошколе и учил ли вообще, но поворачивал он исключительно на "нейтрали" и двигателем тормозить не умел.
Я заметил, что он внимательно следит за каждым моим движением; под ногами у него, рядом с центральным тоннелем, лежала монтировка. Не желая понапрасну его пугать и отвлекать от непростого процесса управления этим рыдваном, я забился в угол и так сидел, не шелохнувшись.
Из Энска мы выехали без приключений. Прошло ровно полчаса с того момента, как я впервые увидел этого гнусного пианиста.

* * *

Отъехав от города пару километров, я попросил водителя остановиться.
— Командир! — сказал я сдавленным голосом. — Тормозни — не могу больше. Сейчас сиденье тебе испачкаю — видать, растрясло меня. Ты думаешь, просто так, что ли, люди в больнице лежат?
Эта простая человеческая просьба его окончательно успокоила. Он усмехнулся:
— До Купанского пару километров осталось. Слинять, что ли, хочешь? Деньги давай! — он остановил машину.
— Да на, возьми, конечно, — я бросил "сотку" на сиденье. — Ты только не уезжай, я один не доберусь. Больной, все-таки. Подожди меня, я быстро.
— Да ладно, подожду, — он приосанился, выпрямился в кресле, расправил впалую грудь. — Только ты это… У меня сдачи нет, ты учти! — начиналось мягкое вымогательство.
— Да Бог с ней, со сдачей, — проныл я. — Ты только не уезжай, — и большими скачками помчался в придорожные кусты.
Я узнал это место: метрах в тридцати от дороги, на небольшом возвышении, между корнями высокой сосны я закопал шуршащий целлофановый пакет. В пакете лежал пистолет, замотанный в промасленную тряпку, и запасная обойма.
Ломая ногти, я разрыл мягкую землю, присыпанную пожелтевшими хвойными иглами, и достал пакет. Сжал холодную рукоять, покрытую рубчатым пластиком, передвинул флажок предохранителя и взвел курок.
Меня разбирал смех — почему, не знаю. Наверное, потому, что все так хорошо складывалось. Теперь у меня есть оружие, деньги, драгоценный перстень и, главное — свобода! А я-то думал, что предстоит нелегкая партия, что опера Пинта будут идти за мной по пятам, а под ногами у них будут путаться агенты Пианиста, но нет! Дудки! Никто не следил за мной!
Некоторое время я внимательно наблюдал за дорогой — я бы не вернулся к машине, если бы увидел, что за нами хвост.
Но НИКОГО не было! Ровным счетом никого!
Тогда я вышел из придорожных кустов и направился к машине, держа пистолет за спиной.
Водитель, дурачок, курил и тряс в такт музыке, доносившейся из динамиков, своей глупой головой. Он нарушил первое, самое главное правило "бомбилы": двигатель ВСЕГДА должен работать, первая передача ВСЕГДА должна быть включена, левая нога — на сцеплении, а правая — на акселераторе. Но, видимо, добрая улыбка луноликого Франклина заставила Усатого забыть об осторожности: он заглушил двигатель и курил.
Я наклонился над открытым окошком и ткнул в него пистолет:
— Командир, вылезай! — сказал негромко, но очень твердо.
Водитель, как и следовало ожидать, оцепенел; пришлось пару раз сунуть ему по репе: не очень больно, но чувствительно; я слегка разбил ему нос и тыльной стороной кисти ударил по губам. Это привело Усатого в чувство, он вылез из машины и тихо заплакал.
— Раздевайся! — приказал я. Он мешкал. — Быстрее! — повторил я грозно. Он начал снимать одежду. — Осторожно, не испачкай! — прикрикнул я; из его разбитого носа сочилась кровь.
Я отдал ему свой больничный наряд и облачился в его потные доспехи: двумя размерами меньше, чем у меня. В кармане джинсов обнаружились деньги: немного заработанных рублей и сотня баксов. Я подвел водителя к багажнику и сказал: "Залезай!"; схватил его за шиворот и подтолкнул. Скрючившись, он кое-как там разместился.
— Сиди тихо, и все будет нормально! — пообещал я и кинул ему зеленую купюру — для успокоения; давно замечено, что в России больше любят не своих, а американских президентов; но не всех подряд, а только тех, чьи портреты нарисованы на деньгах. Я захлопнул крышку багажника и закрыл ее на ключ.
Надо было спешить; времени оставалось в обрез.

* * *

В соседнем городе я остановился невдалеке от вокзальной площади; двери захлопнул и ключи бросил под машину. Конечно, водителя следовало бы убить, чтобы не оставлять никаких следов, но у меня не было ни ножа, ни топора; а оставлять в нем свою пулю — это тоже след, да еще какой!
В общем, я рассудил, что найдут его только утром; пока он заявит в местную милицию, да пока об этом в Энске узнает Пинт, пройдет довольно много времени; значит, у меня в запасе есть десять-двенадцать часов; этого хватит, чтобы доехать до Москвы.
Я нащупал под рубашкой коробочку с перстнем; у незнакомца не должно быть ко мне никаких претензий: ведь я действительно еду в Москву, стало быть, все наши договоренности выполняю. Ну, а то, что его люди не поспевают за мной — это не мои проблемы; я же не обещал, что буду ходить с ними в обнимку. Да он этого и не требовал.
Поезд на Москву подошел к перрону через четырнадцать минут. Еще через две минуты он двинулся дальше. Я не стал брать билет в кассе — сунул деньги прямо проводнице; в случае чего полезно иметь помощника. Я постарался запомнить всех пассажиров, которые сели на поезд вместе со мной: их было трое.
Трое: двое мужчин и одна женщина. Мужчины стояли на перроне довольно далеко от меня и сели куда-то в один из плацкартных вагонов. Женщина появилась на платформе в самый последний момент; она неожиданно вышла из обшарпанного, приземистого здания вокзала; в хрупкой разболтанной рамке старой рассохшейся двери жалобно звякнуло стекло — самое настоящее, не какой-нибудь современный пластик! — и в узком проеме, залитым ровным приглушенным светом, возник ее темный силуэт.
Я бросил быстрый взгляд: женщина была высокой, стройной, но вовсе не худой; черная юбка, доходившая до середины колена, жадно обтягивала ее крутые виолончельные бедра; черный жакет с широким воротником и большими пуговицами украшала серебряная брошь в виде паука; хитросплетения тонких мышц шеи, изменявшие свои соблазнительные очертания при малейшем повороте головы, выгодно подчеркивала неброская, но далеко не простенькая подвеска; остроугольный вырез недвусмысленно указывал направление дальнейшего осмотра; высокие каблучки подтягивали округлые рельефные икры; под нежным прозрачным нейлоном чулок переливалась еще более нежная кожа; изящные подъемы аккуратных ступней были опутаны сетью голубых жилок; тень от широкополой шляпы полностью скрывала лицо женщины.
Она путешествовала налегке: в руке — маленький дорожный чемоданчик, и дамская сумочка через плечо.
Тишину июльской ночи деликатно смял перестук железных колес; сдержанно переводя тяжелое дыхание, поезд осторожно вполз под навес; жесткие лучи фар и головного прожектора выхватили у дальнего семафора прыгающую фигурку коротконогой собачонки — поминутно оглядываясь и поджав хвост, она торопливо перебегала через рельсы.
Передо мной остановился желто-синий вагон СВ. "Чего уж мелочиться?" — подумал я и решительно двинулся к открывшейся двери.
Первой вошла незнакомка; даже вблизи я не смог разглядеть ее лица. Затем и я ухватился за блестящий поручень. "Куда?" — пыталась остановить меня проводница. "Ваш билет?"
— Милая, мне в Москву надо — позарез! А билет купить не успел! — сказал я и сунул ей сто долларов.
Проводница, худая высокая дама лет сорока, с жесткими темно-рыжими волосами, как-то угловато обернулась и быстро выхватила деньги у меня из рук; еще мгновение — и зеленая бумажка исчезла в кармане ее форменной тужурки.
— Поезд стоит здесь две минуты. Подождите в тамбуре: тронемся — тогда я найду для вас место! — глядя мне за спину, сказала она; лицо проводницы было усеяно крупными темными веснушками — такими четкими и выпуклыми, будто бы в него плеснули остывшим чаем, и чаинки прилипли к белой коже.
Откуда-то спереди донесся нетерпеливый посвист; семафор облегченно закрыл воспаленный красный глаз и вытаращил приветливый зеленый; могучий локомотив напряг стальные мускулы и, дрожа от натуги, потащил вагоны в темноту; повинуясь его чудовищной силе, вагоны послушно покатились следом.
Проводница стояла на подножке и, щуря слезящиеся от дыма титанов глаза, крепко держала свернутый флажок, прижимая острый локоть к пологой груди. В узкую щель тамбура ворвался звон колокольчика и мгновенно затих; промелькнул шлагбаум — поджарая зебра с красным фонариком на носу.
Проводница захлопнула дверь и закрыла ее на ключ.
— Пойдем, — сказала она и повторила, — пойдемте, — словно предоставляя на выбор любую форму обращения: "ты" или "вы". Я пошел.
— В третьем купе место свободно до самой Москвы, — сверившись со своими бумагами, сообщила она. — Потребуется чай, кофе, водка или коньяк — я на месте, — на этот раз ей удалось избежать неопределенности в обращении; вообще обращения удалось избежать.
Я промычал что-то неразборчивое и отправился в третье купе.

* * *

Прежде чем войти, я постучал. Купе в СВ, как известно, рассчитаны всего на двух пассажиров: что же, это хорошо — чем меньше посторонних глаз, тем лучше.
— Войдите! — послышался глубокий грудной голос: это не было вежливым приглашением, скорее — снисходительный приказ.
Я дернул хромированную ручку; дверь мягко откатилась в сторону. В купе сидела ЭТА женщина; на чемоданчике лежала шляпа.
— Добрый вечер! — сказал я.
Женщина кивнула в ответ; она внимательно осматривала меня — оценивающе, с ног до головы.
— Я… поеду с вами. Нам… по пути.
— Возможно, — ее пухлые чувственные губы скривила презрительная гримаса: едва уловимая, но все же я успел заметить.
Глупо улыбаясь, я уселся напротив. Конечно, я выглядел по меньшей мере странно: без багажа, в старой грязной одежде, которая к тому же была на два размера меньше; и даже не столько странно, сколько чужеродно, неестественно; мне самому казалось, будто я попал сюда по ошибке.
— Если вы хотите переодеться, — стараясь выглядеть галантным, сказал я, — то я могу выйти. Покурить.
— Если вы собираетесь потакать моим желаниям, — подражая моему тону, произнесла незнакомка, — то рискуете ночевать в тамбуре. Так что уж лучше оставайтесь здесь, и не обращайте на меня внимания. Со своей стороны обещаю оказать вам ту же любезность.
— А-а-а… Ну да, спасибо, — невпопад сказал я и покраснел; к счастью, при ночном освещении этого не было видно, а то бы я смутился еще больше. — Меня зовут Александр… Саша.
— Очень приятно, — отрезала незнакомка и стала глядеть в окно; что она собиралась там увидеть — непонятно: только разноцветные огоньки изредка мелькали в сплошной темноте.
Продолжать разговор было бессмысленно; я хотел забиться в угол и задремать, но никак не мог решить: снимать больничные тапки или нет. Дело в том, что обувь моя не отличалась особенной чистотой, но в то же время я не мог поручиться, что с носками дело обстоит иначе. Поэтому я просто привалился спиной к деревянной перегородке и закрыл глаза.
Внезапный шорох заставил встрепенуться: женщина встала и подняла сиденье, чтобы спрятать под него чемодан. Волна тонкого аромата дорогих духов прокатилась по купе; и еще какой-то волнующий запах: он поднимался снизу и расходился кругами. Я выразительно уставился на ее колени, точнее, на обрез ее юбки: эпицентр этого, второго, запаха был там. Я не мог усидеть на месте: чересчур бодро вскочил и бросился к ней.
— Позвольте? Я помогу!
Мы столкнулись; она меня отстранила — очень резко и нервно.
— Я вас не просила! Сидите на месте! — и она сильно меня толкнула — прямо в левую половину груди. — Я не нуждаюсь в помощниках вроде вас!
Это последнее слово, которое она произнесла… Нет, почти выкрикнула, видимо, желая тем самым придать себе еще больше смелости. Это гневное "ВАС!", оранжево-желтое и искрящееся, раздулось внутри меня до невиданных размеров и неожиданно лопнуло: оглушительно громко, разрывая тело на дрожащие студенистые куски… Но прежде чем провалиться в гулкую черноту обморока, я успел почувствовать сильную боль; жуткую боль: возможно, ее собрали по капле у всех живых существ, населяющих северное полушарие Земли, и мгновенно впрыснули мне в грудь. Я успел почувствовать эту боль и пожалеть, что обморок, с его прохладным безразличием ко всему, на сей раз немного опоздал. Я успел пожалеть об этом и даже успел понять, что, не случись такая боль, и обморока бы тоже не было; что боль — непосредственная причина обморока. Я даже успел подумать, что сам процесс мышления задерживает меня, не дает сознанию ПОТЕРЯТЬСЯ, и поэтому нужно меньше думать…
В общем, я многое успел, кроме одного — добраться до мягкой дерматиновой полки; грохнулся прямо на пол…

* * *

— Саша! Саша! Что с вами?!
"Любопытно, кого это зовут? И голос приятный. Надо открыть глаза, посмотреть, кого это так настойчиво зовут."
Голова кружилась и при этом тихонько гудела. Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что если открыть глаза, то это не сильно отразится на самочувствии.
Я открыл глаза и увидел ее, склонившуюся надо мной. Я увидел ее подбородок, ямочку на нем и яркие вздрагивающие губы. Я перевел взгляд чуть пониже; пышная упругая плоть под атласной кожей переливалась в полном соответствии с законом земного притяжения, восхищая своей податливостью и подвижностью; угол выреза на жакете стремился к прямому; я в деталях рассмотрел черное кружево лифчика и пластмассовую застежку — спереди, как я и люблю. И внезапно в расслабленном мозгу огромной занозой прочно засела шальная мысль: "Я расстегну этот замочек. Сам. Я не позволю ей это сделать. Я расстегну его сам."
— Саша! Что с вами?
Я нашел в себе силы подняться и сел на полку.
— Ничего особенного, — и в это мгновение все крамольные мысли отступили на второй план; ко мне потихоньку стали возвращаться силы — ровно настолько, чтобы я снова смог почувствовать эту безумную боль в груди.
— Что с вами? Вы побледнели! Саша! — она опять повысила голос: только бы не кричала — не стоит привлекать внимание. — У вас КРОВЬ!
Я скосил глаза на свое левое плечо; оказывается, все это время я крепко зажимал его правой рукой; между пальцами действительно выступила кровь.
— Послушайте… Помогите мне… Пожалуйста…
— Да! Да, да! — лихорадочно, словно задыхаясь, повторяла она. — Конечно, конечно!
— У вас есть иголка и нитки?
Она уставилась на меня, не мигая. Пришлось повторить:
— Есть?
— Нет. Нет, не думаю.
— Тогда вот что. Сходите к проводнице, купите у нее бутылку водки и бутылку коньяку. И попросите заодно иголку и нитки — самые прочные, которые только сможет найти.
— Да, да! — она послушно закивала. Поднялась и поспешно вышла из купе.
Через несколько минут она вернулась.
— Я все принесла.
— Хорошо. Откройте водку. Откройте коньяк. Разлейте по стаканам.
— Что? Водку? Или коньяк?
— И то, и другое. В стакан с водкой бросьте иголку и нитки, а коньяк давайте сюда, — я в два глотка выпил полстакана и протянул ей. — А теперь вы!
Она осторожно взяла стакан из моих рук, но пить не решалась.
— Ну! Давайте! Надо!
Морщась, она выпила и закашлялась.
— Хорошо. Теперь помогите мне снять рубашку и будьте наготове. Если я потеряю сознание — бейте меня по щекам. Бейте, что есть силы, не жалея. Понятно?
— Ага.
— Ну вот и ладно.
Она помогла мне снять рубашку; ткань уже порядком намокла и больше не впитывала кровь; алые струйки побежали по животу.
Она ахнула.
— Ничего, — успокоил я ее. — Сейчас мы все исправим. Снимайте пластырь. Только не церемоньтесь — снимайте побыстрее.
Она дернула — не слишком уверенно. Я заскрипел зубами от боли.
— Ну! Сильнее!
Она дернула — на этот раз сильней. Разбухший пластырь, весь в ржавых пятнах, с хрустом отвалился. Кровь потекла сильней.
— У вас есть какая-нибудь чистая тряпка? Прижмите ее к ране!
Она бросилась доставать свой чемодан; раскрыла его; достала платок и стала комкать в руках, боясь, очевидно, дотронуться до меня.
— Ну же! Прижимайте!
— Надо позвать доктора! — воскликнула она и уже готова была куда-то бежать, но я крепко сжал ее запястье и медленно проговорил, — смочите платок в водке. Вот так! Теперь прижимайте. Хорошо, — сверху на ее руку я положил свою. — Теперь отпускайте, я сам буду держать. А вы — вденьте нитку в иголку.
Дрожащими руками она кое-как справилась с этой задачей.
Я попытался отрешиться от всего происходящего; потом осторожно вытащил поставленный хирургами дренаж — кусок прозрачной пластиковой трубки; взял у нее иголку и плотно зашил рану; ей приходилось помогать мне — поддерживать кожу, потому что игла была тупая. Я ни разу не потерял сознания и не сломал иглу — в общем, справился с работой блестяще.
— Откуда это у вас? — спросила она.
Я пожал плечами — в основном правым, конечно.
— Вам нужно в больницу, — уверенно сказала она.
— Я там уже был.
— Почему же вам не зашили рану?
— Огнестрельные ранения сразу никогда не ушивают наглухо. В таких случаях всегда бывает воспаление: пуля увлекает за собой кусочки одежды, грязь и так далее. Оставляют отток для гноя. Но сейчас мне надо было остановить кровотечение. Вот и пришлось ушить. А скоро опять придется разрезать.
Ее передернуло.
— Как вы спокойно об этом говорите! Боже мой! Кто вас ранил?
Я усмехнулся. И промолчал. Вместо ответа вытащил пистолет и положил его рядом с собой. Пистолет произвел на нее сильное впечатление.
— Саша! Вы… Преступник? Бандит?! — после недолгого колебания спросила она. Такая откровенность пришлась мне по душе.
— Нет. По крайней мере, вам нечего меня бояться. Я не собираюсь вас грабить или насиловать. У меня есть деньги, — я достал из кармана пачку долларов и небрежно бросил на столик. — И вообще… Кстати, вы не могли бы пожертвовать чем-нибудь из своего белья? Мне нужно наложить повязку.
Чемодан лежал открытым; так, что было видно содержимое. Она вспыхнула, достала белую блузку и захлопнула крышку.
— Пожалуйста.
— Благодарю. Я оплачу все ваши расходы, — я взял две купюры и протянул ей. Она с нарочитой небрежностью бросила деньги обратно на столик.
— Спасибо. В этом нет нужды. Тем более, я сама виновата в том, что у вас открылась рана.
Я не стал возражать. Я сидел молча и не торопил события. Я знал, что все должно идти своим чередом. Сначала она разыгрывала гордость и неприступность. Затем настала очередь жалости и сострадания. Женщины, конечно, во многом не знают меры, но в жалости и сострадании — особенно. Теперь же, полностью удовлетворив природную потребность в этих благородных чувствах, она решила дать волю своему любопытству. Вот тут можно бить наверняка — потому что женское любопытство куда сильнее гордости и гораздо крепче жалости; как человек на восемьдесят процентов состоит из воды, так женщина на девяносто — из любопытства; это пламя постоянно жжет все ее естество, отражаясь бесовскими язычками в расширенных зрачках; чтобы не сгореть заживо, женщины подчас вынуждены сами находить (а чаще — придумывать) ответы на волнующие их вопросы; а мы бываем несправедливы — мы ворчим: "дуры бабы, вечно напридумывают чего-нибудь", а ведь они не нарочно — они просто таким образом спасаются от страшной и неминуемой гибели.
Я молчал. Но для пущей верности — делал задумчивое лицо и изредка улыбался: будто бы неким сокровенным мыслям, а на самом деле — примитивности и безотказности своих ловушек, в которые она непременно должна была попасться.
Кстати, я давно заметил: все мужчины говорят, что женщины — непредсказуемы. Те, кто действительно так считают, говорят это со злобой и раздражением; те же, кто позволяет себе шутить на эту тему — кривят душой; уж можете мне поверить: они видят женщину, как на ладони, просто не хотят, чтобы она об этом знала.
Я сидел и ждал, пока ее природа сама проделает всю подготовительную работу. А тот, кто умеет ждать — пожинает только спелые плоды; любому умному человеку это известно.

* * *

Я сидел, время от времени тихонько морщился от боли и ждал ее вопросов. Конечно же, ждать пришлось недолго. Не прошло и пары минут, как она наклонилась ко мне, положила длинные холодные пальцы на мою руку и, буравя меня пристальным взглядом, спросила:
— Саша! Скажите, кто вас ранил?
Я устало прикрыл глаза:
— Долго объяснять…
— И все же? — она заискивающе склонила голову набок. — Расскажите.
— Нет… Не могу.
— Саша… Ну, пожалуйста, — она нежно взъерошила мои волосы и горячо зашептала. — Ну, поставьте себя на мое место. Молодая, красивая женщина едет в купе с раненым вооруженным мужчиной… А вдруг я тем самым подвергаю себя опасности? Ведь мне страшно, Саша. Пойми.
Некоторое время я колебался; однако затягивать паузу не имело смысла. Я придал лицу значительное выражение и объявил:
— Ну хорошо. Я расскажу ровно столько, чтобы успокоить вас. Но всего, как вы понимаете, я сказать не могу.
Надо было срочно что-то придумать; и чем неправдоподобнее, тем лучше. Я вообще считаю, что женщины созданы для того, чтобы их обманывать. Хорошо, согласен: это звучит несколько грубо. Ну да, я немного не то хотел сказать. Наверное, я просто не совсем правильно выразился. Правильнее было бы вот как: женщины смутно себе представляют, что такое истина. Она им не нужна; эмоции они ставят выше фактов. Интонация для них гораздо важнее, нежели смысл. Поэтому, если женщина тебе не верит, значит, ты был с ней недостаточно ласков. Я взял ее пальцы и нежно их поцеловал. Затем, понизив голос, сказал:
— Я выполняю секретное правительственное поручение. Как видите, — тут настало время горько усмехнуться, — оно не совсем простое. И довольно опасное… Но я не вправе прибегать к чьей-либо помощи — нельзя нарушать конспирацию…
Она слушала меня, затаив дыхание. Затем слабо кивнула и тихо произнесла:
— Да, я понимаю…
Она как-то поникла и опустила глаза. Я еще раз поцеловал ей руку, а потом — слегка коснулся губами ее упругой щеки: мягко и ненастойчиво. Этот легкий поцелуй можно было расценить как осторожное приглашение к чему-то большему, а можно — как простой знак благодарности. Я предоставлял ей возможность самой сделать выбор: говоря откровенно, я ее немного побаивался. Почему — не знаю.
И вдруг — она задрожала, глаза ее наполнились слезами; она прильнула ко мне всем телом и принялась целовать: быстро и страстно.
Я услышал ее слова:
— Если мы оба этого хотим, то какая разница, кто начнет первым?

* * *

Шея! Какая у нее была шея! Я полагаю, что женская красота — это самое наглядное и убедительное доказательство истинности существования Всевышнего. Что, разве нет? Значит, вам просто не доводилось встречать красивых женщин. (Хотя, если говорить откровенно, они все красивы — надо только уметь это видеть.)
Темные блестящие волосы были собраны в тугой узел на затылке; тонкая изящная шея выглядела соблазнительно обнаженной; а те волоски, что выбивались из прически и мягкими колечками обрамляли ее тающие черты, лишь усиливали впечатление наготы и незащищенности. От гладкой загорелой кожи исходил целый букет приятных ароматов: чистоты, свежести, молока и еще чего-то сладкого.
Я покрывал ее шею горячими сухими поцелуями, и слегка покусывал; готов поклясться, что в эти мгновения я чувствовал, как по ее спине разбегаются мурашки.
Мой язык не останавливался ни на секунду: я шептал ей на ушко очаровательные непристойности; вроде того, какими мне представляются ее грудь, живот, бедра, лобок и одно влажное местечко, бесценный дар природы, предмет моего жгучего вожделения; я вылизывал ее ушную раковину и щекотал мочку, осторожно потягивая губами золотую сережку; короткими молниеносными штрихами я пробегал всю шею сверху вниз; останавливался поласкать выпуклую ключицу и прохладную ложбинку над ней; снова возвращался наверх, меняя маршрут — чтобы уделить должное внимание подбородку с восхитительной ямочкой посередине; наконец, самый кончик моего языка осторожно касался ее маленьких белых зубов и проникал дальше, радостно встречаемый гибким извивающимся собратом.
Руки мои тоже не скучали: им было высочайше дозволено приступить к решению самой волнующей из придуманных людьми головоломок. Наверное, каждый играл в "Собери мозаику". Увлекательно, не спорю. Но куда интереснее — "Раздень женщину"! Пуговицы, пуговки, застежки, заколки, крючки, замочки, туфельки, трусики… Но и тут она была лучше прочих! Пробравшись рукой под юбку — строгую, черную, до колена, со скользкой подкладкой — я обнаружил не колготки, а чулки! Воистину королевский подарок: два лишних замочка! Но это же не просто дополнительные препятствия на пути к заветной цели — это игра, целый ритуал! Она все прекрасно понимала: в отличие от тех простушек, что норовят напялить примитивные колготки, вечно провисающие между ногами. Нет, чулочки! С кружевным черным поясом, с туго натянутыми подвязочками. С полным отсутствием крепкого нейлона в Средоточии Всего! Кстати, именно эти конструктивные особенности позволяют изменять порядок разоблачения: всего лишь отстегнув подвязки, можно избавиться от трусиков, не снимая при этом ажурных чулок!
Я не хочу сказать, что одежда может чему-то помешать — вовсе нет; иногда, в зависимости от настроения, можно углядеть особую пикантность, занимаясь любовью одетыми; однако здесь дело совсем в другом: огромное удовольствие мне доставляет раздеть женщину: обнажить ее, как шпагу; разоблачить, как иностранного шпиона; лишить покровов, как белокочанную капусту; убрать все лишнее, как мешки под глазами с фотографии президента-алкоголика, — одним словом, докопаться до сути, ибо суть женщины — в ее теле. Ну, а милые вещицы, вроде замочков на подвязках, делают этот процесс более утонченным и изысканным.
Справедливости ради следует сказать несколько слов в защиту колготок. Знавал я одну изобретательную особу, которая умудрилась отдаться мне, их не снимая. То есть тот самый нейлон не являлся для нее (точнее, для меня) непробиваемой преградой. Вот как это было. Мы познакомились на корабле, который плыл по Волге. Она была с мужем, а я путешествовал один. (Как глупо звучит слово "путешествовал" применительно к плаванию, не правда ли?) Так вот, поскольку она находилась под постоянным неусыпным контролем, времени у нас было не так уж и много. Представьте себе, что сделала эта чертовка! Она взяла ножницы и вырезала в колготках дырку, а нижнее белье надевать даже и не подумала. Вечером вместе с мужем они пошли в бар, на верхнюю палубу. Он был в костюме и при галстуке, а она — в роскошном вечернем платье. Вдруг она объявила, что забыла в каюте какую-то мелочь и стремглав помчалась ко мне. Ей оставалось только нагнуться, упереться руками в столик и аккуратно — чтобы не помять — задрать подол платья, а я-то уж дожидался ее в полной боевой готовности. Три-четыре минуты — и она убежала назад, к своему ороговевшему супругу, а я, завалившись на узкую койку, не переставал удивляться женской смекалке и глубокому знанию практической стороны жизни.
Но я отвлекаюсь. Я остановился… на чулочках. Точнее, на подвязках. А еще точнее — на их замочках. Впрочем, остановился я там совсем ненадолго; это же не застежка-молния: тут больше, чем на пару минут, растянуть удовольствие невозможно. Нет, можно, конечно, но лучше этого не делать: всякая неестественность весьма пагубна для любви. Хотя, с другой стороны, разве может быть в любви что-то неестественное?
Она приподнялась, и мне удалось подвинуть ее юбку немного повыше. Я не торопился снять ее совсем, и ничего в этом странного нет: насколько я мог судить, в ткани было достаточно искусственного волокна, так что сильно измяться она не могла; а поднятая юбка выглядит куда эротичнее, нежели ее полное отсутствие; абсолютная нагота лишена того шарма, который есть у недосказанности, недоговоренности, недообнаженности, если хотите.
В общем, настала очередь жакета; время юбки пока не пришло. Три большие черные пуговицы, круглые и пластмассовые, словно миниатюрные грампластинки, только казались крепкими бастионами; на самом же деле, взять их ласковым приступом не составило особого труда. Под жакетом у нее оказалась черная шелковая сорочка: я называю этот вид нижнего белья именно так — всякие птичьи слова вроде "боди", "комбидресс", "комбинация", и так далее мне категорически не нравятся. Настолько не нравятся, что, будучи произнесенными вслух в решительный момент, они способны в значительной мере снизить степень моего волнения и сильно остудить распаляющуюся страсть. Поэтому условимся называть это "сорочкой".
Я взял ее за руки, поднял их над головой и, наклонившись, нежно поцеловал ее подмышки; эти влажные прохладные впадины: короткие жесткие волоски приятно укололи мои губы. Она тоже испытывала похожие ощущения — я не брился уже пару дней.
Запах! Очень важно почувствовать женский запах! Конечно, это надо сделать заранее, потому что если ее запах тебе не понравится, можешь даже не пытаться — все равно ничего не получится. Если запах из подмышек кажется тебе неприятным, будь уверен: тот, другой, волнами расходящийся из-под юбки, покажется просто отвратительным. Не стоит идти против природы: ее и своей.
Я тщательно обнюхал ее подмышки и с наслаждением попробовал прозрачные капельки на вкус, четко разделив свои ощущения на три группы: приятная кислота пота, горчинка спиртовой основы, на которой был сделан ее дезодорант, и сама ароматическая отдушка — совершенная дрянь по сравнению с естественным ароматом.
Она вздрогнула и попыталась было опустить руки, но я мягко остановил ее. Она испугалась, что я почувствую запах ее пота, а я боялся, что не смогу насладиться им в полной мере.
Затем я все-таки позволил ей опустить руки; для того, чтобы ее округлые плечи во всей своей красе покорно предстали перед моими пересохшими губами. Я окутал ее плотным покровом нежнейших поцелуев и поглаживаний, бережно набросил на нее эту ласковую шаль, заботливо согрел пушистой бахромой своего дыхания каждую синюю жилку в ее локтевых ямках и завязал концы этого чарующего платка крепким узлом между ее ключиц. В знак благодарности она разрешила мне осторожно снять бретели своей сорочки — зубами, жмурясь от невыносимо острого удовольствия. Затем она медленно высвободила руки из упавших бретелек, и сорочка, плавно соскользнув с ее вздымающейся груди, черным переливающимся потоком тихо прошелестела вдоль талии и мягким кольцом обвила бедра.
Как выразилась бы писательница-нимфоманка средней руки в своем девятнадцатом по счету любовном романе: "Его восхищенному взору открылась белоснежная долина ее живота." Черт с ней! Подпишусь под каждым словом этой истрепанной пошлятины! Ведь мой взор действительно был восхищенным, и не случайно: ее выпуклый — слегка, самую малость, ровно настолько, чтобы это выглядело убийственно прелестно! — живот содрогался; резкие толчки чередовались с пологими волнами, медленно катившимися вниз: от самой верхней точки реберной арки до… Нет, еще не время! Я уже отчетливо чувствовал этот, второй, запах! Он резко усилился, пальцы мои сквозь паутину прозрачного белья ощущали проступившую влагу… но еще не время! Пусть ТАМ все бурлит и клокочет — точно так же, как бурлит и клокочет внутри меня: распирая во все стороны, выталкивая через горло мое бедное загнанное сердце; голос от этого становится хриплым, а дыхание — прерывистым; пусть мои чресла наливаются кипящей тяжестью, словно опока — расплавленным металлом, пусть! Все равно еще не время. Она сильно сжала бедра и призывно изогнулась, и я попытался унять ее дрожь быстрыми и легкими касаниями губ. Наконец, когда ее томление достигло предела и стало совсем нестерпимым, я аккуратно поддел замочек на лифчике и разжал пальцы; мягкие черные чашечки с облегченным вздохом, исходившим из тонких поролоновых прокладок, разошлись в разные стороны, повинуясь трепету упругой плоти. Я освободил ее грудь от покрывающей материи и, замирая от жалости, провел языком по красным линиям, оставшимся на коже в тех местах, где ткань слишком плотно охватывала ее разгоряченное тело.
Геометрически безупречной кривой я очертил контуры свода ее груди; слева, рядом с ключицей, были две маленькие родинки: в сантиметре друг от друга, словно неаккуратные чернильные брызги; задержавшись возле них ненадолго, я начал медленно и неумолимо сжимать сладострастные кольца вокруг затвердевших сосков; как в детстве, когда вылизывал плотную пену взбитых сливок вокруг сочных ягод ежевики.
О чем я думал тогда? Скорее всего, ни о чем. Я пытался сфокусировать разбегающееся сознание и четко зафиксировать его на мельчайших деталях; я как бы смотрел на себя со стороны сквозь увеличительное стекло; быстротечность происходящего и неизбежность близкого финала — превосходная линза; она очищает взгляд от привычного цинизма; позволяет увидеть скрытые ранее мелочи; заметить казавшиеся неразличимыми оттенки.
Я, например, увидел, что над верхней губой у нее — маленькие усики; собственно, и не усики даже, а просто — темный пушок; странно, но мне это ужасно понравилось. Затем я разглядел тонкую голубую вену, пульсирующей дугой перекинувшуюся с шеи на лицо; обратил внимание на причудливый вырез ноздрей; а от густых длинных ресниц долго не мог отвести глаз; и ведь ни капли туши; ну совсем нисколько; ей-богу, не преувеличиваю. Правда! Поверьте мне, это очень важно; ведь ни капли туши; я блуждал в ее ресницах, запутался в них, повис на них, как платок на ветках цветущей акации, и не обнаружил никакой туши! Вся моя жизнь, как слеза, повисла в тот миг у нее на ресницах! И была она чистая, как и подобает слезе, и я не боялся, что она вдруг помутнеет — ведь не было никакой туши!

* * *

Нащупал крючок… Расстегнул юбку; она стала снимать ее через голову… Вывернувшись наизнанку, юбка полностью скрыла ее лицо и вытянутые руки; она не могла пошевелить ими; меня вдруг пронзило острое ощущение ее абсолютной беззащитности передо мной; вспыхнула горькая досада из-за несуразности ее позы и даже появилось ненужное, ничем не обоснованное, но очень назойливое чувство стыда. Стремясь утолить, заглушить его ответным уничижением и вместе с тем желая сторицей вознаградить ее за придуманные мною страдания, я бросился целовать ей ноги: беспорядочно, страстно, покрывая их горючими, глупыми и мне самому непонятными слезами. Я поднимался все выше и выше; я страшно спешил, словно боялся опоздать куда-то; мое беспокойство передалось и ей; она рванула юбку что было сил; я услышал, как затрещала материя; шпильки, выскочившие из волос, с тихим звоном упали на пол; стук колес не смог заглушить этого жалобного звяканья; одним энергичным движением я устранил последний барьер между моим ДЫХАНИЕМ и ее ЗАПАХОМ и припал к ней жадными губами; она обхватила мою голову и запустила в волосы свои острые коготки; ее мягкие теплые бедра, возмущенно вздрагивая от уколов жесткой щетины, высушили слезы на моих щеках; нас захлестнула безмятежная радость взаимного обладания; последняя часть пути была пройдена; возвращаться назад уже не было смысла; можно было не задумываться о следующем шаге; и только ее курчавые короткие волоски вызывали у меня легкую щекотку в носу.

* * *

Дальнейшее я помню довольно четко: но не подряд, а какими-то равными отрезками: видимо, все органы чувств действовали заодно, подчиняясь общему ритму сладостных конвульсий.

* * *

Узкая полка показалась нам неудобной, и мы перенесли боевые действия на столик; широким взмахом я разметал по тесному пеналу купе стаканы, доллары, нитки, пудреницу и все, что попалось под руку; холод металла, белой полосой опоясывавшего пластиковую столешницу, на мгновение смутил ее кожу, отозвавшись россыпью взволнованных пупырышек на спине и ягодицах; маленькие ступни с ярко-лаковыми ногтями прочными опорами утвердились на противоположных дерматиновых берегах; и я постучался в свод воздвигнутой нами арки; затем отступил и начал все сначала. Наконец пролеты дивного моста подались, задрожали и рухнули с жалобным вскриком; мне же этого было мало; отбросив ногой пистолет, я бережно уложил ее на полку лицом вниз, обхватил коленями ее бедра и, покрывая поцелуями одно сокровенное местечко между лопатками, продолжил свои ритмичные содрогания, благодарно встреченные ею подчеркнутым изгибом поясницы.
Потом все перепуталось: в какой-то момент я обнаружил себя лежащим на боку; ее голова металась на моей левой руке, а правой я плотно обнимал ее поджатые колени; затем вдруг неведомо откуда налетевший вихрь враз все изменил, и вот уже наши ноги заплелись таинственным иероглифом; потом я увидел ее запрокинутую голову над собой; покачиваясь, словно в седле, она ехала прямо на меня; затем развернулась и поскакала в обратную сторону; после чего я сидел, скрестив ноги по-турецки, а она, тесно прижавшись к моей груди, крепко обнимала меня ногами за талию.

* * *

Одно обстоятельство придавало моим ощущениям дополнительную остроту: ведь я так и не знал ее имени. Честно говоря, я и не стремился его узнать. Мысленно, про себя, я называл ее как угодно: так, как хотел в ту секунду. Определенность, неминуемо возникавшая в противном случае, наверняка уменьшила бы прелесть наших полуанонимных забав.
Я не знал ее имени, но чувствовал его неизъяснимую красоту; я боялся, что эта красота вдруг исчезнет, стоит ее только спугнуть обыкновенным набором звуков, каковыми являются большинство женских имен.
Может быть, поэтому терзало меня смутное чувство, что я не в полной мере обладаю ей? Не знаю…

* * *

Потом я ползал по полу и собирал раскиданные вещи; деньги и пистолет небрежно бросил на полку, затянул потуже повязку на левом плече и наспех оделся.
Она же делала это не торопясь, со вкусом; и ведь она отлично понимала, что в ее исполнении процесс одевания выглядит не менее прекрасно и соблазнительно, нежели обратный. Она не тянула изо всех сил трусики и колготки наверх, крепко ухватившись за пояс обеими руками и нелепо сгибая ноги — поочередно, словно маршировала на месте; она не застегивала лифчик на животе и потом не крутила его с омерзительным шуршанием на 180 градусов, на ходу пытаясь продеть руки в лямки; она не проделывала то же самое с юбкой и не шарила под блузкой, поправляя сбившиеся подплечники. Она не делала испуганно-сосредоточенное лицо, надевая сережки, и не скашивала глаза к кончику носа, пытаясь застегнуть замочек на цепочке. Нет, она одевалась неторопливо, мило, основательно, не совершая ни одного лишнего движения и в то же время — довольно игриво. Короче, я хочу сказать, что впридачу ко всем полученным мною удовольствиям она великодушно добавила еще одно — эстетическое; от созерцания того, с какой любовью и тщательностью она одевает свое красивое тело.

* * *

Я плеснул в стаканы коньяку и сел напротив нее.
— Ну что? — не скрывая торжествующих ноток в голосе, сказал я. — Путешествие получилось интересным?
Она равнодушно пожала плечами и как-то чересчур спокойно улыбнулась:
— Оно ведь еще не закончилось.
Признаться, ее тон несколько охладил мой самодовольный пыл. Я ожидал радостного смеха, краски смущения или даже легкой обиды, но никак не равнодушной улыбки!
— Скоро закончится, — уверенно сказал я.
— Конечно… — она казалась задумчивой. — Скоро все закончится. Вот только как?
— Ну, как? Будем надеяться на лучшее, — моя уверенность постепенно улетучивалась.
— Да, мой милый, — мне послышалась в ее голосе грусть. — Надежда — это даже не мечта. Надежда нематериальна; поэтому она и умирает последней. Или не умирает вовсе. В отличие от людей.
— Что ты этим хочешь сказать? Что дорожный секс настраивает тебя на философский лад? — я был язвителен и даже груб.
— Мой мальчик, зачем ты хочешь меня обидеть?
Ненавижу в женщинах это отвратительное свойство; стоит хотя бы раз переспать с ней, и она тут же начинает относиться к тебе немного свысока: сюсюкать, мудро улыбаться, называть тебя "малышом" или "мальчиком" и так далее. Что это? Непроизвольная реализация материнских инстинктов? Не знаю. Не знаю и знать не хочу, но мне это очень не нравится.
— Я вовсе не собираюсь тебя обижать, моя девочка, — я выделил эти слова особой интонацией. — Просто не люблю в людях эту черную меланхолию. Ну что ты сразу начинаешь: "Чем это все закончится?" А чем это должно закончиться? Законным браком, что ли? Я даже не знаю, может быть, ты уже замужем. А? Ты замужем?
— Разве дело в этом?
— Нет? Не в этом? Тогда в чем же?
Она взяла со стола стакан и сделала пару глотков.
— В чем? В том, что мне не хочется с тобой расставаться.
Честно говоря, моему мужскому самолюбию это польстило. Уголки моих губ дрогнули, но я заставил себя скрыть улыбку.
— Вот как? Ну что же? Давай будем встречаться. Напиши мне свой телефон, адрес. Ты ведь живешь в Москве?
Она слабо кивнула.
— Ну вот, — стараясь быть убедительным, сказал я. — Я обязательно тебе позвоню. И даже как-нибудь заеду. Я теперь… тоже буду жить в Москве. Наверное. Понимаешь, при такой службе, как у меня, человек не принадлежит сам себе, — мне показалось, что я нашел хорошую отговорку. — Ну, чтоб тебе было понятнее… Ты смотрела кино про Джеймса Бонда? Так вот: я — российский Джеймс Бонд.
Ее глаза как-то странно заблестели; в полумраке купе было непонятно — то ли от слез, то ли от смеха.
— Какой ты глупый! Российский Джеймс Бонд… Ты совсем еще мальчик. К сожалению, не очень хороший…
— Ну, знаешь… — рассердился я. — Что ты заладила: мальчик, мальчик? Какой я тебе мальчик? Мальчики не носят оружие… И не получают пулевых ранений… И вообще… — я махнул рукой.
— Ты еще не сказал: и не трахают в поезде случайных попутчиц. Так ведь? — закончила она за меня.
— Да! Если угодно, и это тоже! — подтвердил я.
Она молчала. Повисла долгая пауза. Я почему-то почувствовал себя неловко и решил первым нарушить затянувшееся молчание:
— Ну ладно… Не сердись, — примирительно сказал я ей. — Я был неправ. Понимаешь, устал. И эта рана… Да и вообще — у меня выдалась очень трудная неделя… Прости. Мне совсем не хочется под конец омрачать то, что так хорошо начиналось. Мы с тобой еще обязательно встретимся. Вот разберусь с делами — и встретимся.
— Нет, Сашенька. Боюсь, что нет.
— Ну ты что — опять за свое? — я снова начал закипать. — Сказал: встретимся — значит, встретимся.
— Хорошо, — согласно кивнула она. — Пусть будет так.
— Да так оно и будет, — заверил я ее. — А сейчас мне надо отдохнуть. До Москвы еще далеко?
— Не очень. Часов шесть.
— Ого! Целых шесть часов. Этого мне вполне хватит, — я был рад, что разговор перешел в более спокойное русло. — Я посплю, а ты меня разбудишь, если что? Ладно?
— Разбужу, — сказала она и отвернулась к окну.
Все, на этом надо было заканчивать беседы, а то ведь можно бесконечно выслушивать эти бабьи бредни и бесконечно пытаться в чем-то ее переубедить. Я положил пистолет под подушку, деньги — в карман; "дело не в том, что я тебе не доверяю, просто — привычка, выработанная годами", завалился на полку и отвернулся к стене. И действительно, я скоро уснул: крепко и без сновидений.

* * *

Проснулся я от толчка. Знаете, когда поезд трогается, локомотив толкает задом первый вагон, первый вагон толкает второй, и так далее, вплоть до последнего; а уж последнему толкать нечего, и он передает энергию удара обратно, вперед; толчок возвращается к локомотиву, и поезд трогается. А не было бы этого толчка, так и не тронулся бы; буксовал на месте; шутка ли — сдвинуть такую махину?
Первый толчок всегда ощутим; а потом поезд разгоняется бесшумно, очень плавно — почти незаметно.
Но я почувствовал этот толчок — и проснулся. Проснулся и тут же посмотрел в окно — мы медленно набирали скорость. Я перевел взгляд на соседнюю полку: там никого не было. Ее не было! Я рывком вскочил на ноги и проверил, на месте ли ее вещи. Вещей тоже не было. Она вышла! Незаметно скрылась, пользуясь тем, что я спал. Что-то здесь не то! Она ведь собиралась ехать до Москвы? Нет! Тут дело неладно. Я заглянул под подушку и ощупал карманы: пистолет и деньги не пропали.
И все же — что-то было не так. Что-то случилось нехорошее. Я мучительно раздумывал, что же могло случиться, и вдруг понял: перстень! Коробочка с перстнем исчезла!
Я засунул пистолет за пояс и выскочил в коридор. Мы еще находились в пределах станции; я бросился в тамбур. Худая рыжая проводница стояла в дверном проеме с флажком в руке и прижимала острый локоть к пологой груди.
— Где она? — спросил я.
— Кто? — не поняла проводница.
— Ну, эта женщина… Моя попутчица из третьего купе!
— Она только что вышла, — недоуменно ответила проводница.
— Мне тоже нужно выйти, — заявил я; а поезд между тем набирал ход.
— Нельзя, — пробовала сопротивляться проводница, но я заорал:
— Прочь! А не то я сорву стоп-кран! — и не дожидаясь, пока она освободит мне дорогу, я решительно шагнул вперед.
— Да черт с тобой! Прыгай, ненормальный! — закричала проводница, повисая на поручне и едва успевая от меня увернуться; она испугалась, что я вытолкну ее. Честно говоря, я был близок к этому; вздумай она сказать мне еще хоть слово поперек, и я бы в тот же миг выкинул ее на рельсы.
Я прыгнул и, не удержавшись на ногах, растянулся на земле; в нос ударил терпкий запах смоленых шпал. Ладони саднило; я расцарапал их о щебень, которым был засыпан промежуток между путями; хорошо еще лицо не разбил.
Я вскочил и побежал к вокзалу; навстречу зеленой изгибающейся змее, громыхавшей мимо меня.

* * *

Это была совсем небольшая станция. Настолько небольшая и незначительная, что никто не считал нужным заменить перегоревшие лампочки на фасаде вокзала — маленького кирпичного домика с выбеленными известью стенами. Из-за перегоревших лампочек я так и не смог прочитать название; в конце концов, это было не так уж и важно. Какая разница, как называется это проклятое место?!
В здании было пусто; ни единой живой души; везде порядок и чистота; вдоль стен — старые некрашеные скамейки. Под потолком крупная ночная бабочка с громким шорохом билась в матовое стекло плафона; она отчаянно стрекотала треугольными коричневыми крыльями, возмущенно поводила длинными загнутыми усиками, но никак не могла достичь желанного света, попасть в самый центр его мертвящего сияния. Испачканное побелкой стекло надежно отделяло ее от заветной цели; все усилия были тщетны, как она ни старалась. Ее пульсирующая тень нервно металась по потолку.
Я вышел из здания вокзала и вновь окунулся в темноту. Куда же она могла деться? По обе стороны от железнодорожных путей черными неровными глыбами громоздился ночной лес; ветер шелестел в густых кронах спящих деревьев. Он то налетал энергичными порывами, и тогда листья злобно шипели — так, что становилось не по себе; то стихал до едва различимого плеска.
Ну не в лес же она подалась, правда? С чего это молодая красивая женщина побежит ночью в лес? Что ей делать в этом лесу?
Мимо меня она пройти не могла; кроме вокзала, никаких строений больше не было видно — значит, и зайти ей было некуда. Я решил, что надо идти по путям; в ту сторону, откуда мы приехали. То есть — от Москвы.
Вам не приходилось бегать по шпалам? Весьма утомительное занятие: чтобы не оступиться и не сломать себе ненароком ногу, приходится семенить, ведь расстояние между шпалами невелико. Со стороны это выглядит очень смешно, однако я утешался тем, что меня никто сейчас не видит.
Сколько времени прошло, не скажу точно, но вдруг я отчетливо увидел ее; луна показалась из-за верхушек деревьев и осветила железную дорогу. Отполированные рельсы тускло блестели в холодном лунном свете. Совсем недалеко, метрах в пятидесяти впереди меня шла эта женщина.
— Стой! — окликнул я ее, но она даже не обернулась. Не обернулась, но и шагу не прибавила. Я побежал быстрее. Я задыхался; пот ручейками бежал по моей спине и лицу.
— Стой! — снова крикнул я, разозленный. Я видел, как вздрогнули ее плечи; сомнений быть не могло: она меня услышала. Но все равно не остановилась. "Чертова баба!" — выругался я про себя. "Догоню — не знаю, что сделаю!"
Через пару минут я ее догнал; сдернул с нее эту дурацкую шляпу и забросил в кусты; затем крепко схватил за воротник и резко развернул к себе.
— Ну что, сука? — процедил я сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не ударить ее: наотмашь, по лицу — так, чтобы хорошенько разбить губы и нос. — На камушки потянуло? Ты знаешь, что чужое брать нехорошо? Верни то, что взяла!
Она стояла и смотрела мне в глаза: совершенно спокойно, словно размышляя о чем-то:
— Зачем он тебе? Зачем ты хочешь вернуть себе то, что тебе не принадлежит?
Эти слова привели меня в бешенство. Я все-таки не удержался и отвесил ей тяжелую пощечину; она еле устояла на ногах.
— Ах, не принадлежит? Неужели ты хочешь сказать, что он принадлежит тебе?
— Нет, — все так же спокойно ответила она, потирая рукой горевшую щеку. — Мне он тоже не принадлежит.
— Зачем же ты его украла, стерва? — меня буквально трясло; но я ничего не мог с собой поделать.
— Я хотела спасти тебя, — отвечала она.
Я расхохотался:
— Ах, спасти! Так, может быть, я тебя еще и благодарить за это должен? Да? Чего молчишь, дура? Ты меня чуть было не подставила! Вот если бы он пропал, тогда бы мне точно пришел конец!
— Нет, — убежденно заговорила она. — Ты ошибаешься! Тебе совсем не нужен этот перстень. Ты не хозяин этой вещи, не надо ее брать.
— Конечно, не хозяин, — согласился я. — Я и не спорю. Но меня попросили отвезти его хозяину, вот я и везу.
— Не надо этого делать. Такие вещи сами выбирают себе владельцев. Лучше забудь про него.
— Что?! — я рассмеялся. — Да ты, по-моему, бредишь! Давай его сюда! Ну! Быстро! — я все никак не мог успокоиться. Черная энергия требовала выхода: я выхватил у нее из рук чемоданчик и что было сил хватил его об рельсы; щелкнули сломанные замки, и чемодан раскрылся; оттуда посыпались ее вещи, но она даже не обратила на это внимания. Она грустно смотрела на меня.
— Ну! Чего уставилась, идиотка? Где перстень? — я сорвал с ее плеча сумочку и вытряхнул оттуда все содержимое. Записная книжка, авторучка, гильза помады, носовой платок, пудреница… Пластмассовый корпус пудреницы от удара о землю раскололся пополам, и в маленькое зеркальце тут же прыгнула луна, будто бы специально дожидалась этого момента.
Вот он! Я увидел маленький футлярчик, обшитый фиолетовым бархатом. Вот он! Дрожащими руками я осторожно поднял футляр и открыл его…
Луна тут же забыла про зеркальце; про все на Земле забыла, кроме этого маленького кусочка, лежащего на моей ладони; она посылала свои лучи только ему; нежилась на безупречных гранях, заставляя его сверкать разноцветными искрами; проникала внутрь, наполняя его голубым свечением…
Какая, в сущности, пошлая вещь! Простой углерод! Дальний родственник угля и карандашного грифеля, однако же нет в них той магии, которая заключена в холодном сверкании бриллианта. В них нет загадки. Твердости. Силы.
Ведь вот чем, пожалуй, бриллиант привлекает людей: этот камень — словно символ смерти. Ее материальное воплощение. Ну посудите сами: сколько бы вы ни держали его в руках, он всегда будет оставаться холодным; им можно резать стекло, царапать железо… Он вечен. Он холоден. Его блеск завораживает… Не так ли и смерть — единственное, к чему мы постоянно стремимся: осознанно и неосознанно?
Я бережно закрыл футлярчик, погладил его и поцеловал; приложиться губами к самому камню я не решился. Нашелся! Ну и хорошо!
Я засунул футляр за пазуху и только теперь смог наконец перевести дух. А она все это время молча стояла рядом.
— Ну что? Так и будешь тут стоять? — спросил я ее. — Пойдем на станцию, посмотрим расписание: может, сядем на какой-нибудь проходящий поезд.
Она кивнула.
— Вещи-то собери…
Она покачала головой:
— Теперь в этом нет смысла…
— Ну, как хочешь, — я положил руку на ее мягкие ягодицы и подтолкнул вперед. И тут… Вы не поверите, но меня обуяло такое сильное желание, что я снова не смог с собой совладать.
Я набросился на нее сзади, повалил в кусты и, страшно торопясь, ломая ногти обо всякие пуговицы, молнии и крючки, принялся ее раздевать.
Она не сопротивлялась. Она только заплакала: тихонько, как плачут чем-то сильно обиженные дети, когда они одни, и никого из взрослых рядом нет. Меня это возбудило еще больше. Я терзал ее, заламывал руки, сильно сжимал пальцами лицо и даже чуть было не разорвал ей рот. Она не сопротивлялась. Она тихонько плакала…

* * *

Потом мы сидели в здании вокзала на качающейся некрашеной скамейке; совершенно одни, и только бабочка из последних сил билась о плафон.
Я посмотрел расписание: пожелтевший лист бумаги в растрескавшейся рамке под засиженным мухами стеклом.
— Через пятнадцать минут поезд. Стоянка — одна минута. На нем мы доберемся до Москвы.
— Я не поеду, — сказала она. — Я останусь здесь.
Я пожал плечами:
— Как хочешь… Дело твое.
Мы замолчали. И вдруг — меня пронзила одна простая мысль! Как же она раньше не приходила мне в голову!
— Скажи! — спросил я у нее. — Скажи, как ты узнала, что у меня есть перстень. ОТКУДА ты это узнала?!
Она улыбнулась:
— Я все про тебя знаю… Знаю, что до восьми лет ты писался в постель; знаю, что тебя часто бил пьяный отец; знаю, что ты лишился девственности в двадцать два года, потому что у тебя было много прыщей, и ты стеснялся подходить к девочкам; знаю, что однажды компания пьяных подростков забила насмерть случайного прохожего, и ты был среди них… Я знаю про тебя ВСЕ; даже то, что ты сам хотел бы забыть…
— Подожди, — опешил я. — Откуда такая информация? Тебе известно все… Но откуда? А-а-а… Ты следила за мной? Ты — агент Пианиста? — я даже хлопнул в ладоши — так меня поразила эта догадка. — Так вот оно в чем дело! Но как же ловко вы все подстроили: получилось, что не ты шла за мной; а я преследовал тебя! Надо же! Сели в один вагон, в одно купе… Но я хочу тебе сказать вот что: это хорошо, что ты остаешься здесь. Мне не нужны соглядатаи! Я уезжаю! Один! Ищите ветра в поле! Я увезу с собой перстень! И продам его! У меня будет куча денег! Так и передай своему придурку-шефу: мол, плакали твои денежки… Потерялся перстенек. И Саша Беленов пропал. Нет больше Саши Беленова! У него теперь — другое имя, другая биография, другая жизнь…
— Глупенький! — с жалостью тихо произнесла она. — Я и есть твоя жизнь…
Я расхохотался ей прямо в лицо.
— Ну, знаешь… На этот счет есть разные точки зрения.
Подошел поезд. Я вскочил на подножку, сунул проводнику деньги.
Она так и осталась сидеть на скамейке. Она не двинулась с места.
Поезд тронулся. Он быстро набирал ход и скоро скрылся в темноте. Маленькая станция, а вместе с ней и эта странная женщина исчезли из виду… Навсегда…

* * *

Меня схватили за руки и заломили их за спину.
— Больно! Что вы делаете? Отпустите меня! — закричал я, сгибаясь, и ударился о подоконник.
Стук! Треск! Хряск! Эти три звука раздались практически одновременно, и затем — что-то хлынуло плотным потоком; словно очистительный ливень, смывающий с одряхлевшей памяти зеленоватую плесень бездействия и липкую паутину забвения. Поток постепенно слабел и вот уже закапал крупными отдельными каплями бодрого дождя; но и этого кратковременного омовения было достаточно — я все вспомнил. Все!
Я увидел лежащее на полу обезглавленное тело, дергающееся в конвульсиях. Я узнал его! Это было мое тело!
Я хотел закричать, но не мог вздохнуть; я хотел пошевелить рукой, но не чувствовал ее; я хотел убежать, но мои ноги меня не слушались…
Мозг еще жил; память услужливо собирала осколки воспоминаний; но только складывала их в картину чужой, не моей, жизни: ничтожная награда за мое блестящее поражение.
Я увидел печальную женщину в грязном изорванном костюме; она сидела на старой некрашеной скамейке в маленьком здании с выбеленными кирпичными стенами; ночная бабочка с жалобным звоном ударилась в матовое стекло плафона и упала на пол.
Нет! Я хочу туда, к этой женщине с грустными влажными глазами! Пустите меня к ней!
Но куда? Ведь я даже не знаю, что это за станция: лампочки-то все перегорели…
Пустите… Я заплакал. Ужас охватил меня. Такой ужас, которому и названия нет; никто и никогда не испытывал такого ужаса!
Шорох… Я полетел куда-то… Стало темно…

* * *

И наступила тишина…

Два килограмма сухого льда

— ИГРА не стоит ровным счетом ничего, если она чего-нибудь стоит. Игра ради игры — вот подлинный идеал. Если же игра ведется ради денег — поверьте мне, это непременно грязная и неинтересная игра. Грязная не потому, что участники нарушают правила — нет, в нарушениях тоже есть своя прелесть; а потому, что деньги порождают посторонние мысли; они искажают суть происходящего. Почему же тогда неинтересная, спросите вы? Да потому, что в таком случае цена игры ограничена размерами ставок; а ведь чистый азарт цены не имеет…
Я вижу, настала моя очередь рассказывать историю. Ну что же, я готов. Однако должен предупредить, что это — невеселая история. К тому же, у нее совершенно нелогичный финал. Может быть, его смысл будет понятен позже… А, может быть, и — нет. Время все расставляет на свои места; надо только подождать. Не торопить его. Тогда муть оседает на дно, и вода становится прозрачной.
Итак, начну, пожалуй…

* * *

В одном из июльских номеров энской ежедневной газеты появилось следующее объявление: «Для выполнения сложного и опасного поручения требуется смелый, физически крепкий мужчина. Высокая оплата и полная конфиденциальность гарантируются.»
На следующее утро я сидел в маленьком офисе за письменным столом и ждал посетителей. Стояла страшная жара; раскаленный воздух был пропитан вязким солнечным светом; высохшие мухи не летали, а плавали в нем — настолько он был густой и неподвижный.
Этот зной совершенно разморил меня; я обленился; мне надоело контролировать ход ИГРЫ; я позволил себе небольшую поблажку. Я решил ни во что больше не вмешиваться; запустить колесо, а дальше пусть оно крутится, как знает — палец о палец не ударю, буду наблюдать со стороны.
Однако запустить колесо — тоже непросто. Не всякий это умеет: толчок должен быть резким и сильным. Вот поэтому-то я и сидел в маленьком офисе.
Я чисто побрился, подравнял ножницами усики, старательно зачесал волосы назад, надел свежую накрахмаленную рубашку, повязал галстук-бабочку и облачился в смокинг. В петлицу я вставил алую розу.
Придя в офис, я первым делом достал из шкафчика бутылку коньяку и плеснул немного в бокал. Вынул из кармана сигару — смокинг на то и смокинг, чтобы в нем курить: пепел не оставляет на воротнике, обшитом черным атласом, никаких следов — аккуратно обрезал кончик, обмакнул его в коньяк и равномерно прогрел табак над пламенем длинной кедровой спички. Затем зажег еще одну спичку и тщательно раскурил сигару, ощущая на губах приятную сладость. Пополоскал рот густым душистым дымом и выпустил его плотными колечками.
В дверь постучали. Вот и первый посетитель.
— Войдите! — сказал я, поудобнее устраиваясь в мягком кожаном кресле.

* * *

Вошедший оказался субтильным молодым человеком лет двадцати или около того; длинный, щуплый и белобрысый. Он сильно сутулился, втягивая большую голову в узкие плечи; это придавало ему униженный вид. Одет он был неважно: старые джинсы со следами неоднократной починки, серая бесформенная блуза, которая была одновременно чересчур широка и чересчур коротка для него, и стоптанные кеды неопределенного цвета, надетые на босу ногу.
— Здравствуйте! — робко сказал юноша. — Я по объявлению.
— Да, конечно, — я приветливо улыбнулся ему. — Присаживайтесь, пожалуйста, — и указал на кресло, стоящее напротив. — Желаете сигару?
— Нет, спасибо, — он даже не отказался, а прямо-таки запротестовал; видимо, не хотел показаться нескромным.
— Ну что ж, воля ваша. Тогда давайте сразу перейдем к делу. Я не спрашиваю, как вас зовут; это ни к чему. Представляться тоже не буду; по той же самой причине. Дело, которое я хочу вам предложить, может показаться несколько странным… Даже очень. Если вы не согласитесь, я пойму. Однако оплата будет весьма щедрой. Безо всякого обмана.
— М-м-м… А сколько? — его прежде всего интересовали деньги; такой заглотит наживку. Не сразу, конечно: будет примеряться и так, и этак… Но уж больно велик соблазн — для юноши, не имеющего даже носков.
— Пятьдесят тысяч долларов, — не моргнув глазом, ответил я.
Он вытаращил глаза и оцепенел. "Сейчас переспросит; ему кажется, что он ослышался."
— Простите, сколько?
— Пятьдесят тысяч долларов, — повторил я тем же тоном.
Он закивал головой, словно китайский болванчик.
— Да… Да-да. Это очень большие деньги. У меня сейчас как раз финансовые проблемы. Временного характера. Да. Простите, а что я должен сделать?
"Ну вот. Пора." Я объяснил. Он снова потерял дар речи. Я не торопил его: пускал колечки в потолок. Спустя какое-то время он сбивчиво забормотал, с трудом подбирая слова:
— То есть… Но ведь это же… Не знаю… Вы хотите…
Тут я перебил его:
— Нет. Я ничего не хочу. Я просто предлагаю; соглашаться или нет — это ваше дело. Но прошу заметить: пятьдесят тысяч долларов — весьма солидная сумма. Думаю, это весомый аргумент, который поможет вам разрешить возникшие сомнения, — я решил окончательно добить его; открыл ящик и небрежно выложил на стол пять толстых зеленых пачек. — Я вас не обманываю. Наш разговор, как видите, происходит без свидетелей. Мы друг друга не знаем. Принесите мне то, что я сказал — получите деньги.
— Да, — он все еще колебался. — Скажите, а могу я просто попробовать?
— Как это? — удивился я.
— Видите ли, у меня очень тяжелое положение, иначе я бы никогда… Мне очень нужны деньги…
"Хитрый, чертенок! Сейчас что-нибудь наплетет про больную бабушку. Нет, чтобы сказать прямо: мол, учусь в педагогическом; денег нет и, судя по всему, никогда не будет; как их заработать, я тоже не знаю; девочки меня не любят; может быть, именно поэтому?; а вы думаете, легко быть девственником в двадцать лет?; в педагогическом-то институте, где на один болт — двадцать пять гаек; так ведь и то — никому не нужен… Сейчас начнет врать. Если так — этот парень не пропадет. Далеко ли пойдет — не знаю; но уж точно не пропадет…"
— Я живу один. Родителей нет. У меня больная бабушка… Ей нужна операция.
Я сочувственно покачал головой и жестко отрезал:
— Я вас понимаю. И все же: благотворительностью я не занимаюсь. Обстоятельства таковы: есть работа, за которую я готов заплатить пятьдесят тысяч долларов. Беретесь или нет?
— А если, предположим, я попытаюсь, и у меня не получится? Что тогда?
Я пожал плечами:
— Ничего. Просто забудете наш разговор, словно страшный сон. И все.
— Да. Тогда я согласен. Понимаете, я не могу обещать… У меня нет опыта в подобных делах. Но я все же попробую.
— Меня вполне устраивает такой вариант. Этот наш разговор ни к чему не обязывает: ни вас, ни меня. Однако повторю: если принесете мне то, что я сказал — в тот же день получите пятьдесят тысяч долларов.
— Да. Я понял. Еще вот какой вопрос: ведь это же опасно. Для такого дела потребуется оружие. Не могли бы вы выдать мне небольшой аванс?
— Ах, для этого? Ну конечно. Вот, возьмите, — я протянул ему сто рублей. — Топор можно купить в любом хозяйственном магазине.
— Спасибо, — юноша натянуто улыбнулся, но деньги взял. Доллары я кинул обратно в ящик стола. — До свидания!
— Всего хорошего!
Осторожно пятясь задом и кланяясь, Студент — так я окрестил его про себя — вышел из кабинета.
"Интересный тип!" — подумал я. "И очень непростой. Что от него можно ожидать? Посмотрим."

* * *

За дверью раздался какой-то шум. Я прислушался.
— А я тебе говорю, что он — педик!
— Да с чего ты взял?
— С чего-с чего? Ты видел, как он мазал губы помадой?
— Да он не мазал губы! Он просто прикуривал! Понимаешь? Прикуривал короткий окурок! А ты издалека принял прикуриватель за помаду!
— Я не понимаю, почему ты его защищаешь? Я педиков сразу чую! Если мужик садится на стульчак, когда ссыт, — значит, он точно педик!
— Но ты же не видел, как он ссыт!
— Ну какая разница! Зато он губы помадой мазал!
— Да не мазал, говорю тебе!
— Ну хорошо. Пусть не мазал. Но зачем он тогда купил себе машину голубого цвета? Что, не мог купить красную? Или там, черную? Да хоть белую — но не голубую.
— С этим я согласен. Действительно, машина голубого цвета. Ну и что с того? Зачем нужно было вытаскивать его из машины и бить по морде? Пусть даже он педик. Что ты вообще против них имеешь?
— Да ничего я против них не имею. Мне на них наплевать. Просто я их ненавижу, вот и все.
— За что?
— Да как "за что"?! Ну ты даешь! А за что же их любить-то? Ведь если бы я их любил, тогда я сам был бы педик! Понимаешь? Ну просто — натуральный педрила! Но я-то не педик!
— Ладно. Хватит. Пойдем, узнаем, чего хочет этот мужик. Может, чего путевое предложит.
— Пойдем.

* * *

Они ввалились в кабинет одновременно: оба здоровые, плотные, коротко стриженые, в спортивных штанах, футболках и дорогих кроссовках.
Я даже не раздумывал, как их назвать; как-то само собой получилось: Два Придурка.
Этих долго уговаривать не пришлось. Единственное, что их смутило — это сумма. Они привыкли делать то же самое, но за меньшие деньги.
Придурки долго стояли, переглядывались, шевелили толстыми губами, словно беззвучно повторяли мои слова, а потом объявили:
— Короче, так. Готовь бабки. Но смотри, если обманешь… — и они одинаково выпятили нижнюю челюсть, закатили глаза и раскинули пальцы веером, — вилы! — хором сказали они и ушли, громко хлопнув дверью.
Они шли к своей машине и обсуждали меня:
— Ты видел, как он курит?
— Ну?
— Чего он сигареты не курит, как все нормальные люди? Ему обязательно сигару надо, да? Я тебе скажу, почему. Потому что он — педик. Я тебе отвечаю. Он курит сигару, а ему кажется, будто он сосет… Все педики курят сигары. Если мужик курит сигару — значит, точно педик.
— Что, и Фидель Кастро тоже?
— Это кто?

* * *

А потом появился еще один посетитель. Он неслышно возник в кабинете, будто бы материализовался из горячего воздуха.
Среднего роста, одетый неприметно, лицо — не более выразительное, чем кусок хозяйственного мыла. Точно определить его возраст было невозможно: от тридцати до шестидесяти.
Да вот, пожалуй, и все.
— Какие трудности? — спросил он.
Я показал фотографию и рассказал, что от него потребуется.
— Что, в буквальном смысле? — ни один мускул не дрогнул на его невзрачном, как стертая монета, лице.
— Да.
Он удостоил меня быстрым взглядом и отвернулся.
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч долларов.
Еще один изучающий взгляд.
— Он что, водочный король? Или местный "авторитет"?
— Ни то, ни другое. Милиционер. Можно сказать, бывший милиционер. К тому же собирающийся пуститься в бега.
— Что, разве милиционеры подорожали?
— Это надбавка за необычность заказа.
— Хорошо. Ждите. Когда все будет сделано, я позвоню и сообщу способ обмена, — и он так же быстро и бесшумно ушел.
"Все. Действующих лиц вполне достаточно", — подумал я и запер дверь на ключ. "Студент, Два Придурка и Профессионал. Актеры — на сцену!"

* * *

В 22. 15 с Энского вокзала отправлялся скорый поезд до Москвы.
Ровно в 21.45 на вокзал приехал Студент. Его обычный наряд был дополнен длинным — почти до самых пят — мятым и ветхим плащом. Несмотря на жару, он и не думал его снимать. Студент испуганно косился на проходящих мимо людей, а при виде милиции начинал тихо дрожать. Он курил дешевые крепкие сигареты и натужно кашлял. Из багажа у него был с собой лишь маленький туристский рюкзачок.
Из внутреннего кармана плаща Студент поминутно доставал какую-то фотографию, смотрел на нее пару секунд и тут же убирал обратно.
Студент сильно нервничал: это было хорошо заметно. Он ходил вдоль поезда и внимательно оглядывал всех мужчин. Наконец на него стали коситься. Почувствовав это, Студент поспешил в свой вагон — в самом хвосте состава. Вагон был плацкартный — на большее не хватило денег. Да и место досталось не самое лучшее — на верхней полке, рядом с туалетом и, к тому же, против хода.
В вагоне было жарко; пот ручейками стекал по его впалым щекам; но он все равно сидел в плаще. Забился в уголок и тихо смотрел сквозь мутное стекло на торопящихся пассажиров. Сосед попытался опустить окно, но, как это всегда бывает летом, оно оказалось наглухо закрыто.
До отправления поезда оставалось десять минут.

* * *

В это время на перроне показались знакомые персонажи.
— Ты чего цепь не надел?
— Да ну ее. У меня от этого золота вся шея синяя. Каждый день моюсь. Замучился уже.
— А-а-а… А у меня ничего, не пачкается.
— Моя старая тоже не пачкалась. А тут поменялись с одним: типа как побратались, ну и вот…
— Так забери назад.
— Уже не получится. Его в ней похоронили.
— Это кого?
— Да ты знаешь: Серегу с Северной улицы.
— А-а-а… Ну, его-то знаю. Как он?
— Да так, ничего… Поднялся. С "баблом" стало хорошо. Короче, все наладилось. Последнее время на "мерине" ездил. Старом, правда. Но все равно — на "мерине".
— А кто его замочил?
— Не знаю. Ребята разберутся.
— Это конечно. Слушай, а как его жена? Вертлявая такая? Ленка, что ли?
— Какая же она ему после этого жена?
— А кто?
— Вдова.
— А-а-а… Ну да. Теперь-то конечно. Ну и как она?
— Не знаю. Она на меня обиделась. Смертельно.
— За что?
— Да за ерунду. Пригласила на поминки. Мы с пацанами скинулись, чтоб семье помочь — все, как положено. Иду. Но, понимаешь, бабки бабками, а все равно: с пустыми руками идти — вроде как неудобно. Ну, я по дороге купил цветов и коробку конфет. Прихожу: цветы — в вазу, конфеты — на стол. А она как заревет! Что такое? А там, на коробке, написано "Поздравляю!". Ну, я ей объясняю, что коробки с надписью "Соболезную…" или там "Скорблю…" не было. И вообще, говорю: что за проблема? Пересыпь конфеты в тарелку, а коробку выкинь, чтоб глаза не мозолила. Нет, ревет! Ну, и больше не разговаривала со мной.
— Да-а-а… Выходит, любила, покойника-то?
— Может быть… Этих баб разве разберешь? Вот наш вагон. Билеты у тебя? * * *
Среди отъезжающих не было Профессионала.
Всем участникам этой милой забавы я сообщил одну и ту же информацию, однако план действий у каждого был свой.
Студент вел себя так, чтобы в любой момент можно было пойти на попятный. Он боялся принять какое-либо окончательное решение. Он отложил это на последнюю минуту, а пока — просто ехал в Москву.
Придурки, те совсем не колебались; неуверенность была им чужда органически. Но они не хотели затрачивать лишние силы на выполнение несложного и довольно обычного задания. С комфортом разместившись в четырехместном купе, они увлеченно гадали, кто будет их попутчиками. После недолгих споров был выработан оптимальный вариант: блондинка с пышным бюстом и пухлыми губами, а также полноватая шатенка с большими ягодицами и слегка кривоватыми ногами, но при этом чтоб была в длинной юбке с высокими разрезами по кругу. Сформулировав таким образом свои эстетические пристрастия, придурки уселись по разные стороны стола и стали увлеченно пялиться на дверь.
Профессионал решил действовать по-другому. Сразу же после нашего разговора он приехал домой, оделся в старую немаркую одежду, взял деньги на дорожные расходы и вышел во двор. В дальнем углу, рядом с трансформаторной будкой, стоял гараж: большая коробка, сваренная из листов толстенного железа; на его стены вечно мочились подвыпившие мужики. Профессионал отпер ржавый висячий замок и распахнул тяжелые ворота; тугие петли при этом противно заскрипели.
В гараже стояла пожилая "копейка"; весьма дряхлая на вид, но вполне еще живая. Профессионал сдернул брезентовый чехол, вышел на свет, окинул внимательным взглядом дворик, не заметил ничего подозрительного и снова вошел в гараж. Он отодвинул самодельный верстак и поднял два кирпича; достал из тайника сверток и быстро сунул его в машину. Затем он выкатил "копейку" из гаража, и уже на улице пустил двигатель. Машина почихала-почихала, да и завелась. Вскоре мотор уже гудел ровно, почти не издавая посторонних звуков.
Профессионал запер ворота, сел за руль и медленно тронулся с места. Он направлялся в Энскую городскую больницу; в свертке лежали пистолет и документы на другую фамилию.

* * *

Смеркалось. Он оставил машину на пустыре неподалеку от больничного забора; сначала хотел было поставить под фонарем, на конечной остановке автобусов, но передумал — уж больно освещенное место. С трех сторон пустырь окружали высокие колючие сорняки, с четвертой они росли немного пореже; между зелеными мясистыми стеблями с трудом петляла заросшая колея.
Профессионал огляделся, закрыл машину и, поднимая столбики пыли, медленно побрел к забору. Было тихо. Даже кузнечики, за день вволю настрекотавшиеся в сухой траве, теперь утомленно молчали, наслаждаясь вечерней прохладой.
Он сплюнул. Последние три дня он чувствовал горечь во рту. Да еще тяжесть под ребрами — с правой стороны. Сухая, шершавая печень при ходьбе больно царапала кишки и позвоночник. В его истории болезни по этому поводу было написано: "Прогрессирующий хронический гепатит, переходящий в цирроз, в стадии субкомпенсации. Заболел в 1984 году, будучи в служебной командировке на Ближнем Востоке, где выполнял особое задание правительства…" Врачи всегда много пишут: тоже мне, писатели! Если вычленить из этой информации здравое зерно, то получится следующее: ему оставалось два-три года.
Силы были уже не те. Да и в деньгах он особой нужды не испытывал: жил один, ел мало — диета! а лекарства ему выписывали бесплатно. Но даже находясь на пенсии, он продолжал работать — скорее, по привычке. Только это и держало на плаву: сознание того, что он — лучший. Пока еще. В пределах Энска и его окрестностей.
Покряхтев, он перемахнул через забор и направился к самому большому корпусу. Однако в здание заходить не стал; незаметно устроился в густых зарослях кустарника.
Ждать пришлось не так уж долго: спустя полчаса на втором этаже открылось окно. В черноте проема, слабо разбавленной тусклой лампочкой дежурного освещения, показался мужской силуэт. Стараясь не шуметь, мужчина осторожно прыгнул вниз, на перекопанную клумбу с цветами.
Профессионал плотоядно усмехнулся: вот оно, началось! Это вам не лекции по диверсионной работе читать, и даже не спецкурс по тактике проведения специальных операций вести. Это живая работа с живыми людьми. Он подавил в себе поднимающееся волнение.
Мужчина поднялся, отряхнул ладони и колени и резво побежал через больничный парк.
"Улетел, голубок!" — подумал про себя Профессионал. "Ну и правильно! Знаю я эти больницы, ох, как хорошо знаю! Там и здоровому человеку несладко приходится, а уж больной-то оттуда живым вообще никогда не выберется. Ты побегай пока, а я потихонечку за тобой поковыляю."
Быстрым шагом он вернулся к забору и легко через него перемахнул. Боль потихоньку исчезала, но все же, опасаясь ее неожиданной вспышки, он старался не делать резких движений.
Беглец уже стоял на дороге и затравленно озирался по сторонам.
"Ну же! Думай, парень! Какое решение ты примешь? От этого очень многое зависит", — Профессионал залез на капот и оттуда наблюдал за жертвой.
Мужчина вдруг уверенно повернулся и пошел на конечную остановку автобусов. Это был просто большой круг, залитый асфальтом: здесь автобусы разворачивались и ехали обратно в город.
Посреди площадки стоял высокий фонарь; прямо под фонарем притулился последний "чайник", да и тот, видимо, собирался уже уезжать.
Профессионал взглянул на часы: без пяти минут десять.
"Рискнешь рвануть прямо на вокзал? Я бы не стал."
Мужчина наклонился к водителю; они о чем-то договаривались. Потом, как видно, договорились: беглец в байковой больничной пижаме обошел машину кругом и сел на переднее сиденье. Темно-синяя "шестерка", выпустив клубы черного дыма, дернулась и стала набирать скорость.
"Чайник" — он и есть "чайник"! — сплюнул Профессионал. "Вон какой выхлоп черный: смесь богатая, а у него руки не доходят карбюратор отрегулировать."
Он спрыгнул с капота, завел двигатель и поехал следом.
Он видел машину какие-то две минуты, с расстояния пятьдесят метров, но разглядел все, до мельчайших подробностей: марку, цвет, номер, ржавые диски колес, помятую левую заднюю дверь, неработающий правый габарит, трещину на лобовом стекле и знак на заднем — большая буква У в красном треугольнике на белом фоне. Разглядел и твердо запомнил — словно сфотографировал. Но главное — то, что он разглядел беглеца. Теперь он узнает его из тысячи — почувствует по походке, по жестам, по малейшему повороту головы.
Такая наблюдательность вырабатывается постепенно, годами; впрочем, не удивительно — ведь он был настоящим Профессионалом.

* * *

Тепловоз загудел и тронулся; перрон медленно поплыл назад, по направлению к Энску; Москва неодолимо тянула поезд к себе.
— Извините, вы мне не поможете?
Студент встрепенулся; эти слова были обращены к нему. Он поднял глаза: в проходе стояла девушка с большим чемоданом в руках.
Надо описать ее беспристрастно. Худая, угловатая, с кривыми тощими ногами, скрытыми длинной юбкой; жидкие, но очень жесткие волосы собраны в куцый пучок на затылке, вместо рта — какая-то безгубая щель, на вздернутом носу — очки с толстенными линзами; вдобавок ко всему, когда она говорила, было заметно, что у нее не хватает двух передних зубов.
Но Студенту девушка понравилась. Очень! На то были, как минимум, две причины.
Первая: то, что она сама к нему обратилась. Ему очень нравились девушки, которые сами к нему обращались; в общем, ничего странного, если учесть, что он обращаться к ним побаивался. И вторая: было в ее голосе трогательное смущение, легкая дрожь и даже затаенный трепет — так, по крайней мере, показалось тогда Студенту.
— Конечно, помогу! — оживился он. Девушка — авансом — благодарно улыбнулась в ответ. Студента это взбодрило еще больше: он даже позволил себе отпустить жуткую двусмысленность:
— В чем вы испытываете затруднения? И чем я могу вам помочь?
Конечно же, в этой фразе не было ничего предосудительного. Однако не стоит забывать, что несчастный буквально сгибался под тяжким бременем постылой девственности; неудивительно, что горячее желание поскорее избавиться от этой позорной ноши занимало все его мысли.
О чем бы ни заходила речь, он всюду видел намеки на свое вынужденное целомудрие; и даже в собственных словах он всякий раз усматривал совершенно четкий сексуальный подтекст.
Людей он делил на две части: девственников и недевственников; симпатичных тут же записывал в свой лагерь, ничуть не смущаясь реальным положением вещей. Если он испытывал к человеку симпатию, то с грустной нежностью думал о нем: "Да… Вот какой хороший, чистый, неиспорченный мальчик…" Если же ему нравилась девушка (а ему все девушки нравились, исключая разве что слишком толстых), то никто уже не смог бы переубедить его в том, что эта девушка — невинна; самый авторитетный гинеколог был бы поднят на смех, посмей он утверждать обратное. Случалось, он даже пускал слезу умиления, мысленно обращаясь к ней: "Этот мир жесток, а ты — такая чистая и наивная. Ты стремишься к огню, не понимая, что он не только светит, но и жжет. Ведь это больно, милая! Но ничего… Доверься мне, уж я-то знаю, как это надо делать…", — как раз в этот самый момент он и пускал слезу, а иногда (неловко признаться) дело доходило до непроизвольного семяизвержения!
Надо ли говорить, что в этой девушке он сразу же обрел родственную душу? Видимо, у нее были те же проблемы; девушка поняла, что он имел в виду, и даже покраснела от того, что он именно ЭТО имел в виду. И ее стыдливый багрянец, многократно усиленный чудовищными линзами, зажег в его сердце пьянящее чувство превосходства. Он ощущал себя опытным самцом, развращающим беззащитную жертву. Еле теплившийся огонек затаенного донжуанства вспыхнул ярким пламенем и мгновенно спалил скудный запас его эротических воспоминаний. Для поддержания этого волнующего пожара требовались новые переживания.
Он торопливо затолкал ее чемодан в багажный ящик под нижней полкой и хриплым голосом спросил:
— Может, пойдем покурим?
— Я не курю, — ответила девушка, — но я постою рядом.
Пока они шли до тамбура, успели познакомиться. Анонимная доселе страсть теперь прочно утвердилась на ее скользком и блестящем имени — Элина.
Студент долго не мог прикурить, а когда все же прикурил, то сделал слишком большую затяжку и закашлялся. Элина заботливо улыбнулась и сказала:
— Ты очень много куришь, — и это послужило сигналом.
Потом все было, как в лихорадке: бестолковые тыканья слюнявых губ, протяжные вздохи и томное закатывание глаз. Одной рукой она придерживала очки, а другой — слабо сопротивлялась; таким образом, Студент получил существенную фору, которой не замедлил воспользоваться.
Правую руку он запустил ей под юбку и, беспорядочно щипая худые ляжки, продвигался все выше и выше. Впервые в жизни он окреп не где-нибудь тайком, в туалете, созерцанием порнографической картинки побеждая чувство легкого стыда, а на законных мужских основаниях, и это наполняло его сердце справедливой гордостью. Затвердевшим естеством он неистово терся об ее бедро, и в тот момент, когда его рука достигла наконец вожделенной цели, в голове у него зазвучали фанфары, во рту катастрофически пересохло — так, что невозможно было разжать челюсти, и он торжествующе спустил прямо в штаны.
Обуреваемый типичной для такого момента слезливой сентиментальностью, он собирался уже ляпнуть что-нибудь несуразное — вроде: "Я тебя люблю" — как вдруг дверь перехода, соединяющего соседние вагоны, с грохотом распахнулась и больно ударила его в спину.
В тамбур ввалились — ну кто бы вы думали? Конечно же, два придурка!
Они громко захохотали:
— Давай, парень! Не робей!
Затем каждый ободряюще хлопнул его по плечу, и они, довольные, пошли дальше.
Студент густо покраснел и сжал от злости зубы. Волшебный миг его блестящего триумфа был безнадежно испорчен грубым ржанием этих примитивных животных!
Он с досадой отстранился от девушки и стал смотреть на пробегающие за окном ночные огни.

* * *

— Не, ты понял?! Прямо в тамбуре! Молодец!
— Ты по сторонам смотри, чтобы клиента не пропустить!
— А чего? Я смотрю. Ты лучше скажи: если мы его найдем, что делать будем?
— Что-что? Ничего. Пасти его будем.
— Так он же в Москву едет. А нам что — тоже туда тащиться?
— Надо будет — и дальше потащишься!
— Да ладно тебе. Не гони. Я ж не против. Просто не люблю я Москву. Беспонтовое место. И народ там убогий.
— Это почему?
— Почему-почему? Говорю тебе: убогие они все.
— Нет, ну откуда ты знаешь? Ты же там ни разу не был.
— Ну и что, что не был? Что я, москвичей не видел, что ли? Был у нас в армии один. Москвич. Так он в столовой свою ложку каждый раз платком протирал. И не курил. И даже не матерился. Понял? А потом еще удивляются: откуда педики берутся? Известно, откуда. Из Москвы. Вот из таких вот и вырастают.
— Ты опять за свое? Надоел уже.
— А чего я такого сказал? Чего ты на меня наезжаешь?
— Ничего. Слушай, а если действительно далеко за ним ехать придется: как обратно-то везти? Ведь завоняет по такой жаре.
— Завоняет.
— И что делать?
— Да очень просто: зажарить в микроволновке, и все тут. Тогда уж точно не протухнет.
— Хорошая идея. А где взять микроволновку?
— Ну, не знаю… Можно, конечно, просто поплотнее завернуть. В несколько слоев.
— Ладно, не напрягайся. Придумаем что-нибудь. Смотри внимательней!

* * *

Водитель темно-синей «шестерки» вел машину очень нервно. Автомобиль бросало то вправо, то влево.
"В сторону Купанского подался", — решил Профессионал. "Действительно, в Москву паренек рвется. Ну что ж — у каждого своя дорога."
Он не включал фары; на его "копейке" горели только желтые лампочки габаритных огней — не хотел привлекать внимания.
Вскоре они выехали из Энска. Дорога, петляя, пошла лесом; высокие черные деревья подступали к ней с обеих сторон.
Профессионал отпустил "шестерку" вперед. Теперь он видел только свет ее фар, пробивающийся между стволами. На этой дороге было много поворотов, и он не опасался, что беглец заметит преследование, тогда как на прямой это было бы очевидно.
Вдруг, сразу после очередного "слепого" поворота, "шестерка" стала замедлять ход; Профессионал тоже притормозил. "Шестерка" остановилась; Профессионал тоже съехал на обочину и погасил габариты. Он выключил зажигание, вышел из машины и стал прислушиваться. Из-за поворота доносились сдавленные крики, хрип и глухие удары.
Профессионал размышлял: стоит ли вмешиваться, однако решил, что еще не время. Подобраться незамеченным может быть и получится, но стопроцентной гарантии нет. Значит — лучше подождать.
Через несколько минут "шестерка" двинулась дальше. Профессионал устремился следом.
Промелькнуло полусонное Купанское. До ближайшего городка оставалось не так уж далеко. Профессионал взглянул на часы: а ведь они успевают сесть на поезд до Москвы, который только что вышел из Энска. Ну что же, все правильно. Банальный трюк: частая смена видов транспорта. Старо… Но эффективно. Правда, при одном условии: если пересадки не отнимают много времени. В этом случае все получается хорошо. Он мысленно похвалил Беглеца и заодно порадовался предсказуемости его действий. Оставалось выяснить: способен ли он на большее или же простенькая пересадка с автомобиля на поезд — предел его фантазии?
Через пятнадцать минут они въехали в город. "Шестерка" остановилась на глухой темной улочке рядом с вокзалом; от машины метнулась быстрая тень.
Профессионал осторожно подъехал ближе; положил пистолет в карман, документы — за пазуху и вышел из машины, держа в руке маленький фонарик.
Он внимательно оглядел "шестерку": передняя панель была в свежих трещинах; пепельница открыта, окурки валялись на полу; под водительским сиденьем, рядом с педалями лежал большой гаечный ключ.
"Не очень-то аккуратно", — подумал Профессионал. Он уже хотел закрыть свою машину и тоже поспешить на вокзал, но что-то остановило его. Он подошел к багажнику "шестерки" и попытался его открыть. Крышка не подавалась. Тогда он взялся за нее обеими руками и резко дернул; непрочный язычок замка сломался и багажник открылся. Профессионал посветил фонариком в пахнущее бензином нутро; там лежало скрюченное тело водителя. Его лицо было залито слезами; налившиеся кровью глаза вылезли из орбит; фиолетовый распухший язык лежал на небритой щеке. Профессионал осмотрел борозду на шее и покачал головой: "Как все-таки неаккуратно! Вот оно, милицейское образование! Парню еще учиться и учиться. Впрочем, вряд ли он успеет."
Однако вопросов было больше, чем ответов. Зачем потребовалось убивать водителя? Это было совершенно ни к чему. Далее. Когда машина остановилась в лесу, Профессионал сразу понял, что дело неладно, но зачем запихивать труп в багажник? Что за дикость? Бросил бы тело в лесу; до рассвета его точно никто не обнаружил бы. Да что до рассвета? Два-три дня, как минимум. Нет. Крайне грязная работа, — подумал Профессионал и сел за руль своей "копейки": теперь ее надо было отогнать подальше от этого места.
Когда он прибежал на вокзал, поезд уже подходил к перрону. Беглец стоял на платформе; Профессионал вытащил из кармана первую попавшуюся бумажку и, глядя то на нее, то на таблички с номерами, выставленные в окнах вагонов, стал медленно к нему приближаться. Со стороны он походил на человека, который ищет свой вагон, сверяясь с номером, написанным в билете; и, насколько он мог видеть краем глаза, у Беглеца не возникло никаких подозрений.
Профессионал сел в соседний вагон: дал проводнице денег и прошел на свое место.
Поезд стоял на этой станции недолго; спустя пару минут он тронулся. Профессионал дождался, пока откроют туалет, заперся в тесной вонючей кабинке и навинтил на пистолет глушитель. Затем он зажал оружие под мышкой и, прижимая его левой рукой к туловищу, направился к переходу.

* * *

Соседний вагон оказался не каким-нибудь купейным, и уж тем более не плацкартным, а самым что ни на есть спальным. Все, начиная с тамбура, сверкало здесь чистотой. Проводница в новой форменной тужурке, высокая женщина с темно-рыжими волосами и многочисленными веснушками, подметала ковер в коридоре.
Профессионал подошел к ней и, заискивающе улыбаясь, сказал:
— Добрый вечер! Простите, что мешаю… Видите ли, на этой станции должен был сесть мой приятель. Сам-то я еду из Энска. В Москву, на симпозиум. А мой коллега должен был присоединиться ко мне здесь. Может быть, вы его видели? — и он описал внешность Беглеца.
Проводница оглядела его, не скрывая подозрения:
— Коллега… Что за коллега? Какой симпозиум?
— Научный, — не растерялся Профессионал. — Мы — ученые. Биологи. Биология, знаете ли… Наука о жизни. Во всех ее проявлениях.
— Был такой. Он в третьем купе. Только вы что думаете: если ученые, то и ноги вытирать не обязательно?
— Простите? — не понял Профессионал.
— Наследил ваш коллега. Вон, убираю за ним, — проводница гневно взмахнула веником и совком.
— А-а-а… Извините его, пожалуйста. Действительно, он оставил после себя много следов. Наверное, в грязь наступил. Все ученые, знаете, такие рассеянные…
— Ученые? Ну, вы-то похожи на ученого — типичный книжный червь, — женщине просто было скучно и хотелось поговорить. — А он что-то не очень. Он скорее смахивает на военного. Или пожарного. Или милиционера.
— Да, это есть маленько, — засмеялся Профессионал. — Скажите, а он один там, в купе?
— Почему один? Нет. Там еще пассажирка с ним. А вы почему интересуетесь? Он что, бабник? А на симпозиумы в Москву ездит отрываться?
— Нет, нет. Что вы? У него сейчас очень серьезная работа — ему вообще не до женщин. Просто был бы он один — я бы постучался. А так — лучше подожду до утра.
— Да, вы уж подождите. А то накатают потом на меня жалобу.
Профессионал предупредительно замахал руками:
— Нет, нет, нет. Что вы, что вы? Конечно же, подожду. Вы только мне скажите: у вас больше нет свободных мест? Я заплачу. А то попались мне соседи: один храпит, от другого — перегаром несет, а третий все ворочается — с боку на бок. А здесь так хорошо, чистенько…
Проводница изучающе оглядела его:
— Ну почему ж? Найдем для вас местечко. Это будет стоить…
— Конечно, — Профессионал тут же заплатил.
— Располагайтесь. В четвертом купе.
— Спасибо. Я только схожу за вещами.
— Ага. Сходите. А этот молодой, он что, тоже ученый? Биолог? — несколько фамильярно спросила проводница.
— Какой молодой? — насторожился Профессионал.
— Ну, был тут один, еще до станции. Вашего приятеля тогда еще не было. Тоже его искал. Даже фотографию показывал.
— Вот как? А какой он из себя, этот молодой?
— Высокий. Худой. Блондин. В таком длинном поношенном плаще.
— А-а-а… — протянул обрадованно Профессионал. — Теперь я понял, о ком вы говорите! Это наш младший научный сотрудник.
— Чего ж он, не знает, кто когда на поезд должен сесть? — удивилась проводница.
— Ну, если бы он все знал, — покровительственно улыбнулся Профессионал, — то давно уже был бы старшим.
Они оба засмеялись над этой незатейливой шуткой. Профессионал сходил за вещами и вернулся. "Вот ведь, женщина еще в рабочем состоянии — а никакой личной жизни!" — подумал он. "Как все неправильно в этом мире. Это уж я вам как биолог говорю."
Он зашел в четвертое купе и, не раздеваясь, прилег на полку. От соседа пахло потом и грязными носками. Он громко сопел и ворочался.
Профессионал приложил ухо к перегородке и стал слушать. В третьем купе было тихо.

* * *

Студент прошел вдоль всего состава, но это не принесло никакого результата. Человека, изображенного на фотографии, нигде не было. Правда, оставался еще один шанс: купейные и спальный вагоны. Там он не мог разглядывать каждого пассажира; просто показывал фото проводникам. Ну, а мало ли что они могли напутать? Все-таки надо еще раз проверить самому.
Проходя через вагон-ресторан, он заметил двух дебилов, которые пили коньяк и ели котлеты. И то, и другое они делали смачно, с удовольствием. Один из них гладил себя по пузу, а другой — сыто рыгал.
Студент сглотнул слюну и, отвернувшись, прошел мимо.
По трясущимся громыхающим переходам он добрался до спального вагона и уже хотел открыть дверь тамбура, но вдруг через маленькое стеклянное окошко увидел человека с фотографии. Он замер на месте и полез за пазуху.
Человек был бледен; он шел, вытирая руки белым вафельным полотенцем — тем, которые обыкновенно дают в поездах.
Студент напрягся; он не знал, что делать. Железный пол перехода уходил из-под ног; он то взлетал, то снова обрушивался со страшным грохотом.
Студент пригнулся, чтобы его не было видно из коридора.
Человек остановился под самой яркой лампой и внимательно осмотрел свои руки; затем — джинсы и обувь. Он покачал головой и рывком открыл дверь тамбура. Студент стал пятиться назад, но в это время человек повернул и скрылся в туалете. Студент с трудом перевел дух и в тот же миг почувствовал, как кто-то сзади дергает ручку двери. Он очень боялся идти в тот вагон, где был человек с фотографии, но делать было нечего; он прыгнул в тамбур и прижался к окну.
Из двери перехода показались два придурка.
— Ссал ты, что ли, там? — грозно спросил один. — Мало тебе туалетов? Вот поэтому и живем в дерьме, что каждый чмошник гадит, где хочет! Я тебя сейчас все вылизывать заставлю!
— Нет-нет… — испуганно ответил Студент. — Я… Дверь заклинило. Ручка долго не открывалась.
— Что ты мне тут выдумываешь? — наступал громила. — Ручка прекрасно открывается. Просто она не рассчитана на таких заморышей. Ты в армии служил?
— Нет… Еще, — пробормотал Студент.
— А пора уже! Ты посмотри на себя! Ты же дураком вырос! Ты же ничего в этой жизни не добился! Ты ее даже и не нюхал!
— Да будет тебе, — наконец заговорил второй громила. — Чего ты к нему привязался: дай в лоб и пошли дальше, — коньяк настроил его на благодушный лад.
Студент забился в угол и опустил глаза; он думал, что униженный вид сможет спасти его от расправы.
Придурок стоял и раздумывал: дать в лоб или не дать?

* * *

Профессионал и не заметил, как задремал. Внезапно за стенкой раздался громкий шорох; он моментально проснулся. Посидел еще некоторое время, прислушиваясь, но шорох не повторился.
Профессионал осторожно выглянул в коридор: никого. Дверь третьего купе была чуть-чуть приоткрыта. Он снял пистолет с предохранителя, взвел курок и подошел к двери с римской цифрой 3 на табличке. Тихонько постучал. Никто не откликнулся. Сквозь узкую щель он смог разглядеть только то, что на полке кто-то лежит.
Профессионал легонько толкнул сдвижную дверь: мягко загудев роликами, она отъехала в сторону. Он вошел в купе, закрыл за собой дверь и включил фонарик.
"Вот черт!" — выругался про себя Профессионал. Он уже чувствовал, что дело принимает дурной оборот, и поэтому почти не удивился увиденному.
В купе все было перевернуто; простыни валялись на полу; стены были измазаны кровью. На полке лежала женщина в черном костюме; ее горло было перерезано от уха до уха; черная липкая кровь еще сочилась из ужасной раны.
Профессионал посмотрел под ноги: как бы не вляпаться.
"Ну и дела!" — подумал он. "А у парня, оказывается, не все дома! Мания преследования! А я-то, старый пень, строил гипотезы: зачем он водителя задушил? Думал: может, водитель был его соучастником? Но все равно — это не объясняло, зачем потребовалось класть труп в багажник. А ларчик-то открывался просто: у паренька крыша поехала. Это плохо! Теперь бесполезно гадать, что он сделает в следующую минуту. Остается только один вариант: все время держать его в зоне прямой видимости и ликвидировать при первом же удобном случае. Не очень захватывающе, но что делать: и в нашей работе бывает рутина!"
Он еще раз осмотрел тело.
"Дилетантство! Кто ж так делает? Надо было нажать на подбородок, повернуть голову вбок, и по передней поверхности кивательной мышцы: как раз посередине — короткий, но глубокий надрез. Быстро и удобно! И руки остались бы чистыми."
Он прикоснулся к телу убитой женщины: совсем еще теплая. Значит, убийца где-то рядом. Может быть, как раз руки моет. На ходу он из поезда выпрыгивать не будет; до ближайшей станции — еще два часа. За это время надо его найти. Во что бы то ни стало… Иначе…
Из коридора донеслись громкие голоса:
— Але, сестренка! Ты не видела нашего друга? Вот он, посмотри фотографию!
И — через паузу — голос проводницы:
— Вы что, биологи? Тоже младшие научные сотрудники?
— Не понял, — в голосе появилась угроза. — Это кто биолог? Ты чего, не в себе, что ли? Совсем с ума сошла? Конечно: без конца на колесах! В смысле — на колесах, да еще и без конца! Тут любая рассудком подвинется! Что ты мелешь? Кто тут младший? Какие мы сотрудники?
— А, да ну вас! Разбирайтесь сами! Он в третьем купе!
Профессионал похолодел. У него оставались считанные секунды, чтобы что-то предпринять. Он бросился к окну, ухватился обеими руками за ручку и резко рванул ее вниз. Ворвавшийся ветер разметал белые занавески.

* * *

Придурки вошли в купе, зажгли свет.
— Ох, ё…! Пошли скорей отсюда!
— Стой! Закрой дверь на замок! А то прибежит проводница, поднимется крик… К чему это?
Щелкнул замок.
— Вот так! Теперь мы, типа, сидим, с приятелем разговариваем.
— Да все равно ж найдут: рано или поздно.
— Лучше поздно, чем рано. Кто это ее так?
— Ну, кто? Этот наш… Клиент.
— За что?
— Черт его знает. Может, ему чего не понравилось.
— Ну и что? Если баба не угодила, сразу ее резать?
— Ну почему сразу? Вон сколько времени прошло…
— Слушай, неужели он в окно прыгнул?
— Не, опасно. Я думаю, он на крыше.
— Полезай, посмотри.
— Ага! На фиг надо! Я только вылезу, а он меня бритвой — раз! И голова — в канаву! Нет уж! Пистолет у тебя — ты и полезай!
— Это… Я не пролезу. У меня плечи широкие.
— А у меня что — нет?
— У тебя поменьше.
— Не гони. Всего на два сантиметра. Качаться-то вместе ходим, так что не надо. Не вешай мне лапшу на уши.
— Да… Кто ж знал, что он такой отморозок? Людей ни за что режет…
— Ну, блин, беспредельщик совсем. И баба-то красивая.
— Была красивая…
— Да она и сейчас ничего.
— Как это — ничего? Она ж мертвая!
— Ну и что? А по мне — лучше мертвая баба, чем живой педик!
— Слушай, заткнись! Я больше слушать тебя не могу! Ты только о педиках и думаешь! Может, ты сам — педик?
— Кто? Я педик? За базар ответишь?
— Да тихо ты! Не маши руками! А то, вон, испачкаешься в крови.
— Ты думай, что говоришь, понял?
— Я говорю то, что думаю.
Внезапно в коридоре послышался шум борьбы; крики, ругань, звон разбитого стекла; затем раздался страшный скрежет и поезд, содрогаясь всем своим огромным суставчатым телом, стал резко тормозить.
Придурки выскочили в коридор; у одного из них был в руках пистолет; они с размаху упали на пол, громко шлепнув животами; безоружный закрыл голову руками, а тот, что был вооружен, держал на прицеле еще качающуюся дверь тамбура. Проводница истошно завизжала и закрылась в своем купе на все замки и защелки.
Так они полежали пару минут, потом поднялись на ноги и, опасливо озираясь, медленно дошли до тамбура. В тамбуре никого не было. Дверь вагона была распахнута настежь. Поезд стоял в чистом поле. Вдалеке чернели остовы полуразрушенных заводских корпусов; возвышаясь над бетонным забором, они четко выделялись на фоне начинающего бледнеть неба.
Они увидели, как по полю быстро движется едва различимая в темноте фигурка человека. За ним, подхватив руками полы длинного плаща, вприпрыжку скакал другой.
— Это он?
— Он. А кто ж еще будет стоп-кран срывать? Зачем? Чтоб выйти пописать, что ли?
— А второй кто?
— Да хрен знает. Олень какой-то. Вон как копытами бьет.
— Слушай, по-моему, это тот, который в переходе ссал. Узнаешь плащик?
— Ага. А чего это он бежит за нашим клиентом?
— Не знаю. Может, это его дружок?
— Не похож. Какой-то он неотдуплённый.
— А чего тогда бежит?
— Догоним — разберемся. Может, он ему денег должен?
Придурки переглянулись, спрыгнули на хрустящую насыпь и, тяжело отдуваясь, побежали следом.

* * *

Профессионал облегченно вздохнул, аккуратно отпустил взведенный курок, слез с багажной полки, которая начиналась прямо над входом в купе и продолжалась вглубь, над потолком коридора, и выпрыгнул в распахнутое окно. Он пролез под вагоном и тихо, стараясь не шуметь и не терять из виду эту странную кавалькаду, засеменил по полю. Правую руку, с пистолетом в руке, он крепко прижимал к подреберью.

* * *

Бегать по полю — нелегкое занятие. Лучше всего это получалось у легконогого Студента. Он то почти догонял Беглеца; затем боязливо отставал, опасаясь остаться с ним один на один; потом оглядывался назад и, увидев пыхтящих Придурков, снова прибавлял ходу.
Беглец уже приближался к забору. Один из громил присел на колено и прицелился. В его огромных мозолистых — от постоянной работы со штангой — ладонях пистолет Макарова казался игрушечным. Он вытянул руки, пытаясь унять клокочущее дыхание; плечом утер пот со лба, чтобы не заливал глаза.
Беглец с разбегу сильно оттолкнулся ногой от узкого уступчика, который шел по низу забора, ухватился обеими руками за его верхний край и рывком подтянулся.
Прозвучал выстрел; он был не громче хлопка игрушечной петарды; огромное пустое пространство не захотело тиражировать посторонний шум звучным эхом; смяло и втоптало его в пересохшую землю.
Профессионал насторожился; он пригнулся и взял немного вправо. Студент, наоборот — рванул влево, пытаясь уйти с линии огня. Он перемахнул через забор так же легко, как Беглец, но метрах в тридцати левее.
Большие бугристые мускулы, привыкшие к регулярным и непомерным физическим нагрузкам, сыграли со стрелявшим злую шутку: он не смог их должным образом раскрепостить. Килограмм железа, зажатый в вытянутых руках, был для него не более ощутим, чем воздушный шарик. Он так и не сумел уравновесить тяжесть оружия тонкой работой трицепсов и грудных мышц; не смог полностью выбрать свободный ход спускового устройства; не смог подцепить прыгающей мушкой темный силуэт на вершине забора и загнать его в прорезь прицела. Он надавил на спуск, и пуля ушла в небо.
Громилы подбежали к забору; тот, что был без пистолета, услужливо подставил руки: давай, мол, подсажу! Стрелок наступил на его сложенные ладони и, колыхнув тяжеловесными ягодицами, плюхнулся животом на шершавый гребень; перекинул одну ногу и, усевшись на бетонной плите, как на коне, протянул руку тому, что остался внизу. Помогая друг другу, они преодолели наконец эту преграду.
Беглецу это дало дополнительную фору; он обогнул корпус недостроенного здания и скрылся за углом.
Понимая, что теперь торопиться бессмысленно, громилы отряхнули спортивные штаны и стали совещаться:
— Давай: ты обходи с этой стороны, а я — с другой!
— Да, как же: отдай мне свой пистолет, и тогда — пошли.
— Куда тебе пистолет? Ты и стрелять толком не умеешь!
— А ты что, умеешь? Тоже мне — Клинт Иствуд!
— Хорошо. Давай бросим жребий: если орел — идем по отдельности, решка — вместе!
— Нет уж! Давай так: если орел — пистолет тебе, решка — мне! А так, как ты сказал, я не согласен.
— Если мы пойдем вместе, то какая разница, у кого будет пистолет?
— А если нет никакой разницы, так отдай его мне.
— Ладно. У тебя есть монета?
— Откуда? Что я, на паперти стоял, что ли?
— У меня тоже нет. Хотя… Подожди. Вот. Смотри, бросаю. Хоп!
— Ну, и где она?
— Кто ж ее знает? Звякнула где-то. Да тут столько мусора — не разберешь. Нет, бесполезно. До утра ее не найти.
— Ты здорово устроился! Отдавай мне пистолет!
— Почему это?
— Она наверняка решкой упала. Бля буду, решкой!
— Ни фига! Я уверен, что орлом.
— О! Не будем спорить. Смотри, что я придумал!
— Ну?
— Ты согласен, что тот из нас, у кого нет оружия, рискует больше?
— Ну?
— За это его доля должна быть на пять штук больше!
— Ха! Ну ты хитрец!
— Пожалуйста, я согласен получить меньше; только отдай мне пистолет!
— Подожди. Надо подумать. На пять штук меньше. А сколько это будет?
— Ну как сколько? Считай: если поровну, то — по двадцать пять. Так?
— Так.
— Двадцать пять плюс пять — тридцать.
— Тридцать? Ага. Постой, что-то не сходится.
— Что не сходится?
— Пятьдесят минут тридцать — это двадцать.
— Ну?
— А тридцать больше, чем двадцать, на десять штук, а не на пять.
— Тридцать минус двадцать… Да, ты прав. Как же быть? Надо, чтобы у одного было тридцать, а у другого — на пять тысяч меньше. То есть двадцать пять. Подожди, опять какая-то байда: тридцать и двадцать пять — это пятьдесят пять. А он дает только пятьдесят. Нет, что-то я запутался.
— Слушай, давай потом посчитаем.
— Когда потом? Надо сразу знать, на что идешь. Как это разделить?
— Я придумал. Смотри: двадцать пять — это середина. Пять пополам — две с половиной. Две с половиной туда, две с половиной сюда. Выходит: двадцать две с половиной и двадцать семь с половиной. Во как! Здорово?
— Неплохо… Но тридцать и двадцать пять, конечно, лучше. Легче считать.
— Конечно, лучше. Но он столько не платит. Он платит только пятьдесят. Ну что: берешь пистолет? Или деньги?
— На фиг он мне нужен? Я возьму деньги. А пистолет пусть будет у тебя. Только ты иди вперед.
— Ладно. Пошли вместе.
— Моя доля — двадцать семь с половиной. Ты не забыл?
Они пошли туда, где скрылся Беглец.

* * *

Профессионал огляделся; невдалеке ухабилась заброшенная дорога: она вела как раз к въездным воротам. Быстрым шагом он пошел туда. Насквозь проржавевшие ворота, сваренные из огромных листов железа, были заперты такой же ржавой цепью. На цепи висел замок. По счастью, цепь была длинной: Профессионал без труда протиснулся в широкую щель.
Когда-то это была крупная стройка районного значения. О ней писали все газеты; финансирование было более, чем щедрым. Сделали проект, утвердили смету, выделили деньги — ровно столько, сколько требовалось по смете, и ни копейкой меньше. Однако неожиданно обнаружилось, что их все равно не хватает. Кто-то говорил о хищениях среди руководства; директор же намекал на непредвиденные расходы, никому, впрочем, не объясняя, что он имеет в виду. В общем, деньги кончились, стройка остановилась, директор пошел на повышение, а заводские корпуса начали ветшать и разрушаться — еще быстрее, чем когда-то возводились.
Сейчас заброшенный завод представлял собой жуткое зрелище: даже мальчишки из окрестных селений боялись играть здесь в войну; взрослые же вообще старались не упоминать об этом мертвом месте.
Профессионал достал пистолет, снял с предохранителя, взвел курок и, неслышно ступая в густой коричневой пыли, стал продвигаться вглубь территории. Вдруг его внимание привлек большой щит, укрепленный на столбе. Это оказался план будущего гиганта социалистической индустрии: подробное изображение мертворожденного дитяти.
Любую карту Профессионал запоминал моментально и во всех деталях: будто диктор телевидения — детский стишок. Ему потребовалось полминуты, чтобы прикинуть, какая точка этой огромной территории является наиболее выгодной для наблюдения. Проделав эти нехитрые вычисления, он прямиком туда и направился.

* * *

Студент, перемахнув, а точнее будет сказать — перелетев через забор, взял еще левее и, в три скачка покрыв более десяти метров, распластался за грудой металлолома. Он замер и старался не дышать; лежал, тщательно прислушиваясь к каждому шороху. До него доносились обрывки разговора громил; сердце его отчаянно билось; он перевел дух лишь тогда, когда Придурки решили идти в другую сторону.
Несколько минут Студент изо всех сил напрягал зрение, пытаясь разглядеть возможную опасность; убедившись, что никого поблизости нет, он короткими перебежками, пригнувшись, добрался до приземистого здания с пустыми глазницами незастекленных окон; перевалился через подоконник и на четвереньках, чтобы никто с улицы не смог его заметить, стал переползать от одного оконного проема к другому, время от времени осторожно выглядывая и наблюдая за происходящим снаружи.
В углу он увидел лестницу, ведущую на второй этаж; осыпающиеся пролеты щетинились торчащими во все стороны прутьями арматуры. Студент подумал, что на втором этаже он будет чувствовать себя спокойнее, и повернул к лестнице. И действительно, наверху можно было не пригибаться; здесь было гораздо чище — ничто не шуршало под ногами, так что он не рисковал выдать себя нечаянным шорохом; кроме того, отсюда было дальше видно.
Студент твердо решил не выходить из здания: он понимал, что не может ничего противопоставить пистолету. Если с Беглецом еще можно было справиться — судя по всему, у того не было огнестрельного оружия, иначе почему же он не отстреливался? — то переть против двух громил, у одного из которых есть пистолет — по меньшей мере глупо. Он совсем не ожидал такого поворота событий.
В Энске он купил топор; разыскал на антресолях старый длинный плащ; приладил изнутри к подкладке петельку и подвесил на нее свое немудреное снаряжение. Изучение литературы — в пределах школьной программы — не прошло для него даром; помнится, так же в свое время поступил Родион Романович Раскольников, когда собирался замочить старуху-процентщицу.
Тогда, в поезде, увидев Беглеца, направлявшегося в туалет мыть окровавленные руки, Студент притаился в тамбуре; достал из подмышки топор и замер в позе палача перед решающим ударом. Покончив с мытьем, Беглец случайно заметил громил и, дождавшись, пока они войдут в покинутое им купе, намеревался незаметно перебраться в другой вагон. Он открыл дверь тамбура и почему-то замер на пороге. Это его и спасло. Студент ударил что было сил, подавшись вперед всем телом; лезвие топора глубоко вошло в пол. Началась возня. Беглец оказался куда сильнее; Студенту же помогал страх. Однако вскоре он пропустил весьма увесистый удар в челюсть и ненадолго отключился. За это время Беглец сорвал стоп-кран и выскочил из поезда.
Студент из своего закутка не мог видеть громил; не мог понять, что они тоже преследуют Беглеца, поэтому расценил поспешную ретираду последнего как личный успех; в пылу азарта он бросился в погоню, прихватив с собой проверенное тысячелетиями оружие.
Но очень скоро он увидел, что желающих заработать пятьдесят штук "зеленых" как минимум в три раза больше, чем он полагал поначалу; за ним следом бежали два здоровенных амбала, каждый из которых был куда страшнее Беглеца. И тут Студент перетрусил не на шутку; он решил досрочно выйти из игры. А уж когда услышал выстрел, сердце его окончательно сорвалось со своего природного места и, разбившись пополам где-то в области мошонки, прыгнуло в пятки; этот неоспоримый факт, тем не менее до сих пор не признанный официальной медициной, в значительной мере способствовал увеличению скорости его бега.
Теперь он сидел, забившись в самый темный угол одного из недостроенных корпусов завода-призрака и ждал, когда же все кончится. Когда же наступит наконец рассвет и он убежит отсюда прочь, выкинув из головы всю ту дурь, которая неизвестно как туда проникла.
"Боже мой! Зачем я решился на это? Как я мог? Что это было? Гипнотический сон? Временное помутнение рассудка? Или, может быть…", — он не успел додумать; с улицы донесся какой-то странный звук; тихий хлопок, словно в мягкие ладоши. Затем послышался чей-то сдавленный вскрик. Студент подкрался к окну и осторожно выглянул.
На дорожке между корпусами лежал, скрючившись, Беглец. Обеими руками он держался за живот. Студент подумал, что он мертв. Но Беглец вдруг заворочался и, извиваясь всем телом, пополз к тому зданию, где прятался Студент. Он загребал ногами и резко отталкивался ими от земли; Беглец негромко стонал; сверху он напоминал большую ящерицу.
Вот он добрался до оконного проема, подтянулся на руках и, перевалившись через подоконник, со стуком упал на бетонный пол. Студент прислушался; Беглец продолжал ползти. Стоны раздавались все громче; шорох был все ближе; затем — осыпь мелких камушков; Беглец карабкался по лестнице. Студент прижался к холодной щербатой стене; пальцы крепко обхватили топорище.
Беглец с огромным трудом поднялся на второй этаж; продвинулся еще на десять метров, оставляя за собой темный прерывистый след. Он выгнулся дугой, запрокинул голову и вдруг — уронил ее на вытянутые руки, дернулся и затих.
Студент стоял, боясь пошевелиться. Он боялся выдать себя: звуком, движением, дыханием, блеском глаз.
Но было тихо.
Тогда он встал на цыпочки и, держа наготове топор, осторожно приблизился к Беглецу. Тот лежал, не подавая никаких признаков жизни. Студент пнул его руку; Беглец никак не отреагировал. Он пнул еще раз, посильнее — ничего не изменилось.
Студент нагнулся над неподвижным телом и тщательно обыскал карманы Беглеца. То, что он нашел, одновременно поразило и испугало его.
Он поразмыслил и пришел к выводу, что громила все-таки подстрелил Беглеца, когда тот перелезал через забор — ведь больше выстрелов не было. По крайней мере, он не слышал. А теперь, потеряв много крови, Беглец лишился чувств. Или вообще умер. Другого объяснения Студент придумать не мог.
Оставалось сделать над собой последнее усилие: отрубить Беглецу голову. Дикость, конечно: но именно такое условие поставил этот безумец в смокинге — привезти ему голову Беглеца. Бр-р-р! Ужас! Ни за что!
Но ведь он уже почти переборол себя; мысль о солидном вознаграждении очень помогала: в отличие от Раскольникова, Студент не был идеалистом. Ему нужны были деньги! Он хотел денег: страстно, как хотят женщину! В конце концов, никогда не знаешь, на что ты способен. Надо только решиться — и как в омут головой! Да что тут? Всего лишь несколько часов назад он уже смог перешагнуть через себя: набрался мужества, сил, и сделал то, что давно хотел сделать! Как ее звали? Элина? Да! Элина!
"Элина!!" — сказал про себя Студент и рассмеялся — так же беззвучно. "Элина!" — он крепко сжал топор и поднял его над головой. "Ничего, Элина! Ты меня надолго запомнишь!" — отчего-то подумалось ему. Он примерился…
— Браво! — прошелестело вдруг в ночном сумраке. От неожиданности Студент вздрогнул и чуть было не закричал. Руки его ослабли и повисли вдоль туловища безжизненными плетьми. Звякнул выпавший топор.
Из темноты выдвинулась фигура человека: среднего роста, широк в плечах. В руке он держал пистолет; к стволу был прикручен черный цилиндр глушителя. Теперь Студент понял, кто подстрелил Беглеца: вовсе не громилы; некто третий, предпочитавший все это время оставаться в тени. Вот что означал мягкий хлопок: выстрел, потерявший звук, но отнюдь не убойную силу.
— Браво, мой юный друг! — повторил Профессионал. — Какой убедительный дебют: с одним топором выйти на матерого убийцу. Жажда денег оказалась сильнее страха. Если теперь ты научишься побеждать свои желания, то, уверяю тебя, добьешься в жизни очень многого.
Студент тяжело дышал; кроме того, он вдруг сильно вспотел.
— Уже светает, — задумчиво сказал Профессионал. — Подойди к окну, я хочу получше тебя рассмотреть. Вот так.
— Вы меня убьете? — хриплым голосом спросил Студент.
— Не знаю. Я еще не решил. И вообще — я стараюсь убивать только в случае крайней необходимости. Не вынуждай меня — и останешься жив.
— Я… Я не буду вас вынуждать. Что я должен делать?
— Пока ничего. Просто стой смирно. Сколько тебе лет?
— Двадцать два.
— Ты в первый раз собрался убить человека?
— Я не хотел его убивать. Он был уже мертв. Это ведь вы застрелили его. Я… Я только хотел отрубить ему голову.
— Что ж? Вполне невинное занятие. Ну и как? Можно за пятьдесят тысяч долларов отрубить голову?
Студент пожал плечами:
— Не знаю… Наверное…
— Конечно. Ты прав. Тут главное — не задумываться. Понимаешь, если вдруг начинаешь задумываться: а что потом, а не будет ли меня мучить совесть, а не станет ли убитый являться по ночам, — ничего не получится. Нельзя задумываться! Потом будет потом; и в этом "потом" у тебя появится столько новых проблем, что ты и не вспомнишь о случившемся. Ты меня понимаешь?
Студент кивнул.
— Когда ты окончательно это поймешь, — продолжал Профессионал, — разница между нами исчезнет. А пока она довольно велика: ты готов убить за пятьдесят тысяч долларов, а я — просто готов убить. Улавливаешь?
Студент снова кивнул.
— Видишь ли, — рассуждал Профессионал, — человек всю свою жизнь стремится к смерти. Он то удаляется от нее, то подходит ближе; он ее постоянно ищет. Но подлинная связь вещей и событий скрыта от его глаз; поэтому поиск идет вслепую, наугад. Постарайся застичь человека в тот момент, когда он подойдет к смерти вплотную — потребуется только легкий толчок, и дело сделано. Бывает и обратное: если он еще не готов умереть, хоть ты тресни — ничего не получится!
— И что тогда делать?
— Ждать! Другого выхода нет!
— А вы готовы к смерти?
— Конечно. Это обязательное условие игры, в которую я играю.
— А я — нет. Я совсем к ней не готов.
— Не волнуйся, я вижу. Я же тебе сказал, что никого не убиваю без особой нужды. Давай лучше решим вот какую проблему: кто из нас получит главный приз?
— Пятьдесят тысяч? Заберите себе, мне ничего не надо.
— Спасибо. Ты очень добр. Я это ценю. Значит, ты не претендуешь на деньги?
— А разве я сейчас могу на что-нибудь претендовать?
Профессионал усмехнулся:
— Трезвый взгляд на вещи. И что, тебе совсем не будет жалко?
Студент хотел что-то ответить, но Профессионал вдруг прижал палец к губам и быстро отступил назад, в тень.
Снизу, с первого этажа, послышался шум. Студент не знал, что ему делать; он хотел убежать, но вспомнил, что находится под прицелом. Он застыл на месте.
Из лестничного проема показались головы громил. Один из них, тот, что шел первым, направил на Студента пистолет и грозно сказал:
— Не двигайся! Подними руки, чтобы я их видел!
Студент повиновался. Громилы подошли ближе; Студент медленно, стараясь не делать резких движений, отступил в угол. Теперь между ними лежало тело Беглеца; за спинами громил притаился Профессионал.
— А мы идем, смотрим: в окне — знакомая наружность! Это снова ты, зяблик?
Студент не отвечал. Громилы склонились над Беглецом.
— Ого! И кто это его так?
— Кто-то из вас; когда он перелезал через забор. Больше выстрелов не было, а у меня только топор, — подал голос Студент. — Я прятался здесь; он сам приполз.
— Ага! — казалось, их удовлетворило такое объяснение; особенно того, что был вооружен.
— Ну и что? Кто говорил, что я не умею стрелять? — торжествующе сказал он. — Подстрелил, как зайца.
— Да, — мрачно согласился второй.
— Знаешь, что из этого следует? — снова спросил первый.
— Ну?
— То, что ты ничем не рисковал. Поэтому деньги надо поделить поровну!
— Поровну?
— Поровну! Ты и так ничего не сделал! Я вообще мог справиться с этим делом один!
— Ах, один?
— Конечно. А что ты сделал полезного? Всю дорогу базарил про педиков? Нет, пожалуй, ты и на половину не заработал. Какой от тебя толк?
— Постой. Хорошо. Я согласен — ты его подстрелил. Я не смог подстрелить его только потому, что у меня нет пистолета. А если бы он у меня был, тогда я бы тоже попал — для этого большого ума не надо.
— А ты попробуй!
— Как я попробую, если у меня нет пистолета?
— А на нет и суда нет.
— Хорошо. Давай поступим так: я отрублю ему голову. А ты будешь стоять в сторонке: можешь даже не смотреть, если боишься, что тебя вдруг стошнит.
— Чего это меня должно стошнить?
— Ну, я к примеру. Так вот: я отрублю ему голову, и это будет мой вклад. Тогда делим полтинник пополам. Согласен?
— Ха, не очень-то это справедливо. Отрубить голову трупу — это каждый дурак может. Вон, попроси мясника в магазине — он тебе за пятерку чего хочешь отрубит. А попасть на бегу с пятидесяти метров — это виртуозная работа!
— Какое там "с пятидесяти"?! И двадцати-то не было! Десять — максимум! И потом — ты присел! Ты не стрелял на бегу!
— Ну конечно: теперь-то можно говорить что угодно! А на самом деле я снял его на бегу, с пятидесяти метров и к тому же одним выстрелом!
— Але, зяблик? Ты видел, как было дело?
Студент помотал головой.
— Во козел! А чего ты вообще видел? На фиг ты сюда приперся?
В это время Беглец слабо застонал.
— О! Смотри! Он еще живой! Понял? Живой! Так что убью его я, а не ты. Ты его только ранил, а я — отрублю ему голову. Как хочешь, а деньги надо делить пополам!
— Ладно, — нехотя согласился тот, что с пистолетом.
— Зяблик! А ну давай топор!
— Не дам. Это мой топор!
Громилы опешили.
— Не понял! Что значит "твой"? Давай его сюда!
— Чтобы отрубить голову, нужен топор. Так? Так. Я позаботился об этом заранее. Теперь у меня есть топор. А у вас? Вы даже перочинного ножа с собой не взяли. Как хотите, так и крутитесь. Я вам свой топор не дам. Или берите меня в долю. Хотите, я сам отрублю? Тогда делим деньги на троих.
Повисло долгое молчание.
— Але! Ты, зяблик, чего-то не догоняешь, — сказал вооруженный. — Смотри: это называется пистолет. Я и спрашивать не буду: разнесу тебе череп и заберу топор. Понял?
— Это я как раз понял. Я другого не понял: чего ты так стараешься? Ведь рубить голову — не твоя забота. Ты свою долю уже заработал. Ты взял с собой пистолет и подстрелил его. Теперь твой приятель должен внести вклад в общее дело. А то, что он не взял даже топора — это уже его проблемы. Получается несправедливо — ведь деньги-то вы поровну делите?
— Хм… Вообще-то, он прав… — согласился первый громила. — А ты чем думал? Почему не взял топор? — напустился он на второго.
— Ну… Фиг знает.
— Ладно, мужики, — примирительно сказал Студент. — Давайте так: я вам его одолжу. Мне для хороших людей не жалко. А в следующий раз вы меня выручите. Идет?
— Ага. Во, видишь: хорошо, что мы его встретили. Сейчас что бы делали без топора? — назидательно сказал первый громила.
Студент протянул топор второму громиле. Он недовольно поморщился, взял древко обеими руками и замахнулся.
— Подожди, — вдруг сказал он. — На полу неудобно. Давай положим его на окно.
— Давай. Зяблик, помоги!
Они схватили Беглеца за руки и положили на подоконник. Громила снова размахнулся. Стук! Треск! Хряск! Тело упало на пол; из перерезанных артерий хлынула кровь. Громила ловко поймал голову за волосы.
— А куда класть-то? Что, так и нести в руке?
Студент вздохнул:
— Что бы вы без меня делали? — он снял рюкзачок, вытащил оттуда несколько полиэтиленовых пакетов; громила положил голову в один из них, потом этот пакет — во второй, и так далее. Студент достал веревочку и завязал горловину пакета. Сверток засунули в рюкзак.
— Во! Теперь можно ехать. Спасибо, зяблик. Выручил. Нас в Энске все знают. Если что — обращайся. Ну, пока.
Громилы развернулись и уже собирались уйти; но не успели они сделать и пары шагов, как раздались два негромких хлопка. Кисло запахло сгоревшим порохом. Два больших тела мгновенно рухнули навзничь.
Из темноты выступил Профессионал; он посмеивался.
— Молодец! Я в тебе не ошибся: действительно пойдешь далеко. Приятно было тебя слушать. Здорово! Сначала я хотел сразу их застрелить; опасался, что они тебя убьют. Потом смотрю: а ты совсем не прост. Тогда, думаю, подожду. Пусть голову сперва отрубят — не самому же пачкаться. А тебя просить — вдруг промахнешься с непривычки? Разнесешь череп к чертовой матери; потеряет он товарный вид. Тогда — плакали денежки.
— Что, их обязательно было убивать? Это именно тот самый случай? Возникла "особая нужда"? — желчно спросил Студент.
— Конечно. Ты сейчас поймешь, в чем она заключается. Возьми его пистолет.
Студент нехотя вытащил оружие из руки громилы.
— Вытри хорошенько.
Студент обтер рукоять полой своего плаща.
— А теперь выстрели в каждого по разу. Ну? Чего же ты ждешь?
Студент выстрелил.
— Молодец. А теперь еще по разу — только целься в голову.
Прогремели еще два выстрела.
— Теперь брось пистолет на пол. Нет! Не вздумай вытирать!
Студент колебался. Он повернулся к Профессионалу и пристально смотрел на него; затем переводил взгляд на пистолет; он словно оценивал что-то.
Профессионал нехорошо улыбнулся.
— Что? Хочешь испытать судьбу? Давай, попробуй! У тебя оружие, и у меня — оружие. Это такая игра. Кто по-настоящему готов к смерти, тот и победит. Будем проверять?
Студент еще некоторое время стоял молча; затем крепко сжал пистолет и отшвырнул его в сторону.
— Я еще не готов.
— Знаю. Ты поступил правильно. Понапрасну не бойся: твоих "пальчиков" нет ни в одной милицейской картотеке. Тебя не найдут. Но если вздумаешь меня заложить — тогда пойдешь главным. А я — сообщником. Прости: мне это нужно для страховки. Есть, правда, еще один вариант: убить тебя; но мне он не нравится. Впрочем, можешь выбирать. Что тебе больше подходит?
— Я уже выбрал.
— Тогда бери рюкзак и пойдем.
— Куда?
— В ближайший город. Там мы с тобой расстанемся.
— Я могу и сам дойти.
— Нет! Я должен убедиться, что ты не вляпался ни в какую историю. Что тебя не забрали в милицию, и так далее… Мне будет спокойнее, пойми.
— Хорошо, — Студент повесил рюкзак на плечо и зашагал к выходу.
— Пойдем вдоль железной дороги, — сказал Профессионал. — По моим расчетам, здесь не очень далеко.

* * *

Ночной сумрак быстро бледнел. На горизонте появилась широкая светлая полоса. Она быстро поднималась над неровным обрезом дальнего леса; звезд уже не было видно; луна с каждой минутой становилась все прозрачнее; таяла, словно кусок рафинада в горячей воде.
В придорожной канаве плавала голубоватая дымка. Два человека устало шагали по шпалам: первый — молодой, высокий, в старом потертом плаще, за плечами — небольшой брезентовый рюкзачок; второй — среднего роста, с землистым невзрачным лицом.
Через два часа они вошли в город. Не торопясь прогулялись по утренним улицам, разглядывая вывески. Затем тот, что был старше, безошибочно определил, где находится вокзал, и они оба направились в ту сторону. Расположились на углу привокзальной площади, в тени больших тополей: уже начинало припекать.
Они сидели молча еще час. Затем невзрачный сказал:
— Ну что? Скоро моя электричка. Я, пожалуй, поеду. Будь любезен, выполни мою последнюю просьбу.
Молодой вопросительно дернул подбородком.
— Вон, видишь, палатка "Мороженое"? Сходи, купи, пожалуйста, сухого льда. Килограмма два. Положи в пакет и принеси сюда. Я боюсь — завоняет по такой жаре, — он кивнул на рюкзачок, лежавший на скамейке между ними. — Вот деньги.
Молодой взял смятые бумажки и пошел к палатке. Через пять минут он вернулся, держа в руке заиндевевший пакет. Молодой купил себе мороженое и ел его, откусывая большими кусками.
— Спасибо, — сухо сказал невзрачный, развязал рюкзак, достал оттуда какой-то сверток и поместил его в пакет со льдом. Затем снова засунул все обратно в рюкзак. — Ну, я пошел… Поедешь со мной?
Молодой отрицательно покрутил головой.
— Как хочешь, — со вздохом сказал невзрачный. — Удачи тебе! — он встал и направился к вокзалу. Молодой остался сидеть на скамейке.
Невзрачный не оглядывался; он поднялся по истертым ступенькам крыльца и скрылся в здании вокзала — маленьком чистеньком домике цыплячьего цвета.

* * *

Студент продолжал сидеть на скамейке, пристально наблюдая за выходом из вокзала. Но вот наконец раздался громкий сиплый свист; электричка коротко загудела; застучали на стыках колеса; и все стихло.
Студент торжествующе улыбнулся; резко встал и быстрым пружинистым шагом двинулся прочь.
Он шел по тем же самым улицам, по которым они совсем недавно шли вместе с Профессионалом; но только в обратную сторону. Иногда он сбивался; тогда Студент останавливался посреди тротуара, размахивал руками, пятился задом, смотрел на солнце и отчаянно крутил головой, пытаясь найти нужное направление.
И все-таки он нашел то, что искал. Он даже подпрыгнул на месте от радости; просиял и, мурлыкая под нос какой-то веселенький мотивчик, отворил стеклянную дребезжащую дверь. Над нею красовалась вывеска: "Ювелирный магазин."

* * *

Через несколько минут он вышел на улицу. Теперь лицо его приобрело озабоченный вид. Поминутно оглядываясь и прибавляя шаг, он поспешил вниз по улице; свернул за угол, потом еще и еще раз.
Если дорога разделялась, он поворачивал туда, где было меньше людей. Так он забрел на какой-то пустырь; плотная череда деревьев надежно скрывала его от посторонних глаз. В дальнем углу пустыря стояло странное ветхое строение: то ли будка, то ли сарай. Спрятавшись за ним, Студент сел на траву и обхватил голову руками. Он был сильно расстроен и не заметил, как кто-то осторожно подошел к нему сзади.

* * *

— Привет! — сказал Профессионал и хлопнул Студента по плечу. Студент резко обернулся; в глазах его появилась тоска.
— Привет, — с тяжелым вздохом ответил он. — Ты не уехал?
— Как видишь.
— Почему?
— Не знаю. Почувствовал что-то неладное. Слишком легко ты на все согласился; слишком спокойно со мной расстался, — Профессионал снял рюкзак и положил его на траву. Он обошел Студента и встал прямо перед ним. Правую руку держал в кармане. — Ты ничего не хочешь мне сказать?
Студент неохотно покрутил белобрысой головой.
— Хорошо. Тогда я сам спрошу тебя. Зачем ты ходил к ювелиру?
— Надо было.
— Понятно, — Профессионал помолчал. — Не хочу тебя обыскивать. Может быть, сам отдашь?
Не говоря ни слова, Студент вытащил пачку стодолларовых купюр, коробочку, обшитую фиолетовым бархатом, и протянул Профессионалу.
Профессионал повертел деньги в руке:
— Где ты это нашел?
— У Беглеца. В карманах.
— Больше там ничего не было?
— Ничего.
Профессионал вернул ему пачку:
— Возьми себе, мне это ни к чему. Ты заслужил, — он открыл коробочку и обмер: там лежал золотой перстень с крупным чистым бриллиантом. Бриллиант щедро рассыпал голубоватые электрические искры. — Это ты тоже нашел у Беглеца?
— Да.
— Все ясно. А к ювелиру ходил оценивать?
— Да.
— Ты совершил большую глупость. Можешь ничего не говорить: я знаю, что тебе сказали. Понимаешь, это очень дорогая вещь. Слишком дорогая. Баснословно дорогая. Такие камни заносят во все ювелирные каталоги; и при этом обязательно указывают последнего законного владельца. Продать этот бриллиант дороже, чем за три копейки — невозможно. Никто не пойдет на такой риск. Да и покупателя на ворованные украшения не найдешь: перстень надо носить на пальце, а не прятать в сейфе. Есть, правда, один вариант: распилить камень на несколько мелких. Но для этого нужен знакомый мастер, нечистый на руку. Соваться с таким камнем в первую попавшуюся ювелирную лавку в маленьком провинциальном городишке — это безумие. Ты засветился. Этот оценщик, к которому ты обратился, не забудет тебя до конца своих дней; по одной простой причине — вряд ли ему придется когда-либо еще раз увидеть такой камень.
— Что же мне теперь делать? Убить ювелира?
— Это ничего не даст. Он наверняка уже все рассказал, кому следует. А также — кому не следует.
— Да. Судя по тому выражению лица, которое у него появилось, когда я показал бриллиант, — это точно.
— Вот видишь? Тебе нужно срочно выбираться из этого города. Лучше всего — поймать "частника" и выехать на машине, — Профессионал молча кивал, соглашаясь со своими мыслями. — А этот перстень… Я возьму его. Оставь себе деньги; а перстень я заберу. Он тебе ни к чему.
— Нет! — Студент вскочил на ноги. — Верни! Он мой!
— Не нужен тебе этот перстень, — твердо повторил Профессионал. — Ничего, кроме несчастья, он не принесет. Сделай так, как я сказал. И чем скорее, тем лучше. Прощай! Мне пора, — он закрыл коробочку, сунул ее в карман; поднял рюкзак, закинул на плечо. Повернулся к Студенту спиной и пошел через пустырь.
— Отдай! — крикнул ему вдогонку Студент, но Профессионал, не оборачиваясь, в ответ только покачал головой. — Отдай! — еще раз повторил Студент; он опустился на колени и достал из-за пазухи пистолет Беглеца. Снял с предохранителя, передернул затвор и прицелился. — Отдай! — прошептал он дрожащими губами и несколько раз нажал на спуск.
Профессионал застыл на месте, весь как-то вытянулся и вдруг быстро упал, словно бы сам бросился на пыльную землю: прямо, не сгибаясь — как костяшка домино; между лопатками расплывались темные жирные пятна.
Студент подбежал к нему; рывком перевернул на спину и принялся лихорадочно шарить по карманам. Он отбросил в сторону мешавший рюкзак, распахнул полы короткой куртки; молнию заело — он дернул изо всех сил; металлические зубчики брызнули в разные стороны…
Наконец он нащупал футляр; второпях разорвал подкладку и достал маленькую фиолетовую коробочку. Осторожно, будто боялся, что перстень исчезнет, Студент приподнял крышку: бриллиант был на месте. Он вздохнул с облегчением и радостно обмяк. На глаза навернулись слезы — глупые, бестолковые.
— Извини, старик! — сказал он, с трудом сдерживая вдруг разобравший его истерический смех. — Крайняя необходимость, ничего не поделаешь!
Профессионал улыбнулся ему в ответ; на губах его пузырилась розовая пена.
— Это такая игра… Не думай, что ты победил… — он говорил с трудом, делая большие паузы. — Я еще ночью заметил, как оттопыривается твой карман… ПМ — это не ТТ; его сразу видно… Теперь ты тоже… Готов… — сказал он.
И умер.

* * *

Надо было спешить: кто-нибудь мог услышать выстрелы на заброшенном пустыре. Студент тщательно вытер пистолет Беглеца и бросил его рядом с телом Профессионала; себе он взял его пистолет — оружие придавало уверенность. Футлярчик с перстнем спрятал за пазуху; постоял, раздумывая, стоит ли брать рюкзак; зеленый брезент кое-где покрылся блестящим инеем.
"В конце концов, я совсем не беден", — решил Студент. "Могу себе позволить оставить посреди дороги пятьдесят тысяч долларов."
Эта мысль привела его в восторг; он залился счастливым смехом, подхватил рюкзак за лямки, раскрутил его и зашвырнул далеко в кусты.
Затем решительно развернулся и пошел в ту сторону, откуда доносился шум машин; он хотел поскорее отсюда убраться.

Любовь, смерть и немного кетчупа

— Ну, и для кого ты все это написал?
— Как "для кого"? Для себя, для тебя… Для читателей, наконец. Если таковые найдутся.
— Ты что, вправду думаешь, что это может кому-нибудь понравиться?
— Ну-у-у… А почему это, собственно говоря, не должно понравиться?
— Ну, не знаю… Как-то все мрачно. К тому же ничего не понятно. Почему всех твоих героев убивают?
— Ну, почему?.. Наверное, потому, что, как бы это парадоксально ни звучало, в современном мире смерть — это единственное, что по-настоящему объединяет людей. Еще потому, что людям вообще свойственно убивать друг друга: словом, жестом, ножом, топором, пистолетом… И даже невниманием! Невниманием и непониманием!
— Если ты хочешь, чтобы тебя понимали, надо стараться быть доступнее. Проще. А у тебя все очень запутано. Кто этот незнакомец во фраке?
— А ты сама как думаешь?
— Дьявол, что ли? Лавры Булгакова не дают тебе покоя?
— Нет. Это не дьявол. Это тот, кто рассказывает истории. Рассказчик.
— То есть — ты?
— Да. Это автор, который присутствует в своем произведении и направляет развитие сюжета. Самый лучший способ заставить сюжет развиваться в нужном направлении — это быть внутри него.
— Ха! Возможно! Только напрасно ты себя… так… Демонизируешь! Да у тебя и фрака-то нет! Нет, совсем не похож!
— Ну и что? Наши представления о вещах очень часто не соответствуют действительности. Мы просто этого не замечаем. Тебя сильно смущает то, что у меня нет фрака? Скоро будет.
— У тебя? Откуда?
— Грязнову понравилась моя рукопись. Он собирается ее издавать. Считает, что получится неплохой бестселлер.
Жена замолчала. Потом села напротив Писателя и вкрадчивым голосом спросила:
— Ты это серьезно?
— Абсолютно. В субботу он устраивает вечеринку в мою честь. Узкий круг; роскошное угощение… И гвоздь программы: вручение молодому, но многообещающему автору драгоценного перстня — точь-в-точь такого же, как у таинственного незнакомца из моих повестей… Кстати, ты тоже приглашена, так что будешь участвовать в этом шоу наравне со всеми.

* * *

Александр Грязнов слыл самым богатым человеком в Энске. За что бы он ни брался, все обращалось в деньги. Интересы его были весьма разнообразны. Теперь он решил заняться еще и книгоиздательским бизнесом: дело для небольшого городка не слишком-то прибыльное. Однако Грязнов мыслил с размахом; планы у него были грандиозные.
Писатель познакомился с Грязновым через свою жену — Марину. Марина работала у Грязнова в финансовом отделе. Однажды она как-то обмолвилась, что ее муж тайком балуется сочинительством. Грязнов заинтересовался; попросил принести что-нибудь почитать.
Рукопись ему понравилась; он позвонил Писателю и сказал, что хочет ее напечатать. Для него это дело было в новинку; штатом литературных сотрудников он, естественно, не располагал, поэтому решил положиться на свой вкус.

* * *

Дело было в субботу. Владислав Сокольский, первый заместитель Грязнова, ходил по комнате с телефонной трубкой в руке и что-то отрывисто говорил. Он был сильно взволнован.
Когда-то они начинали вместе: как полноправные партнеры; но в скором времени Грязнов прочно захватил лидерство в этом тандеме; все его предприятия оборачивались крупной выгодой, а у Сокольского все как-то не клеилось. Но Грязнов был великодушен: он не сильно ущемлял Сокольского, и даже оставил за ним право распоряжаться какой-то частью общего капитала по своему усмотрению. И все же: дружба дружбой, но когда-то это должно было кончиться.
— Я не жду ничего хорошего от этого вечера, — говорил Сокольский, нервно дергая плечом. — Сказал: будут только все свои. Ты не знаешь, кто? Нет? Сказал еще, что готовит какой-то сюрприз. Какой, к черту, сюрприз? Может быть, он что-то пронюхал про кредит? Что значит: "про какой кредит"? Я ведь уже объяснял: я выдал кредит. Да! На выгодное дело, под хороший залог. Но только сумму я значительно превысил; залез в те деньги, которые он хочет пустить на свой новый проект. Ты разве не в курсе: он теперь задумал книжки печатать. Слышала? Ну вот. Если Александр узнает, он меня убьет. Все! Мне конец, понимаешь? Выгонит к чертовой матери, прямо на улицу! Да какие там сбережения, о чем ты говоришь? Я весь в долгах! Слушай, а, может быть, ему стало известно, что… Нет? Не знает? Все равно: слухами земля полнится. Что за сюрприз он мне готовит? Я должен знать заранее, чтобы вовремя нанести упреждающий удар!
— Милый! — раздался из прихожей мелодичный женский голос. — Ты дома?
— Ну все. Пока, — заторопился Сокольский. — Потом договорим, — он едва успел повесить трубку, как в комнату вошла жена — Людмила; эффектная статная женщина, с густыми темно-русыми волосами и огромными синими глазами.
— Я уже вернулась из парикмахерской; сделала прическу, маникюр и педикюр. А кому ты телефонировал? — поинтересовалась она.
— Никому. С работы позвонили, — ответил он и поспешно перевел разговор на другую тему. — А педикюр-то зачем? Ты что, собираешься на столе плясать?
— Фу, — наморщила Людмила свой прелестный носик. — Как ты груб! Ну почему же на столе? Я для тебя старалась: думала, тебе понравится, — она выставила маленькую ножку и кокетливо пошевелила изящными пальчиками.
— Мне нравится. Мне все нравится, — отмахнулся Сокольский. — Ты скоро будешь готова?
— А когда надо быть готовой?
— Через четыре часа.
— Ну-у-у… Времени в обрез. Надо поторопиться. Я постараюсь, любимый!
— Ты уж постарайся, — Сокольский небрежно хлопнул ее по круглой попке, выпроваживая из комнаты. — Иди, иди, — и добавил про себя, — корова безмозглая!

* * *

Грязнов вошел в свой кабинет, запер дверь на ключ и, удобно расположившись в глубоком кресле перед письменным столом, подвинул к себе телефон.
— Але! Здравствуй, милая! Как дела? Умница! Люблю тебя, жду не дождусь, когда же мы снова увидимся. Да. Теперь уж скоро. Да. Я думаю, что сегодня вечером все решится. Я не могу больше ждать. Не могу и не хочу. Вот так. Выведу, кого следует, на чистую воду. И заживем мы с тобой. Что? Ну ладно, не буду раньше времени. Ты только не бойся, ничего не бойся. Ладно? Вот и молодец! Кстати, у меня сегодня будет интересный тип: местный сочинитель. Точно-точно! Он самый. Нет, книжка неплохая, я ее обязательно напечатаю, можешь не сомневаться. Но дело даже не в ней. Сегодня вечером мы с ним произведем фурор: я при всех подарю ему перстень — такой же, как у меня. Нет, ну что ты? Конечно, не совсем такой. Копию. Помнишь, я тебе рассказывал, как я купил свой перстень? Да, в Антверпене, в "столице бриллиантов". В Европе же не принято носить настоящие драгоценности; их обычно хранят в банковских сейфах, а носят копии. Да. Но они так искусно изготовлены, что от настоящих не отличишь! Копию делает тот же самый ювелир, причем только в одном экземпляре. Так что мне в нагрузку полагался второй такой же перстень: со стразом. Вот этот дубликат я ему и подарю. Что? Ну, конечно, нет! Я…
В этот момент в дверь кабинета постучали, и женский голос требовательно позвал:
— Саша!
Грязнов понизил голос и заторопился:
— Извини, не могу больше говорить: жена зовет. Нельзя, чтобы она узнала обо всем раньше времени. Ну, пока! Целую тебя! — он повесил трубку и пошел открывать.

* * *

В назначенный час Писатель с женой вышли из дому. Марина была чудо как хороша; вся в черном: обтягивающее вечернее платье с декольте; черные колготки, черные туфли; ажурные серебряные украшения — цепочка, серьги и брошь; минимум косметики, чистая свежая кожа. Марина немного нервничала. Она вытащила из сумочки зеркало, придирчиво себя оглядела.
— Я взяла с собой запасные колготки; а вдруг эти случайно порвутся? — встревоженно сообщила она.
— Хорошо! Ты ведь у меня предусмотрительная женщина, — похвалил Писатель.
Он тоже выглядел неплохо; хоть и не во фраке, но вполне достойно.
Супруги взяли такси; назвали адрес. Водитель покачал головой, но все же ехать за город не отказался.
Через полчаса они были на месте.
Загородный дом Грязнова, а точнее будет сказать — настоящий особняк (с поправкой на некоторую аляповатость архитектуры), стоял на высоком голом холме. Монументальное кирпичное строение окольцовывал такой же солидный забор с острыми пиками наверху. Периметр тщательно контролировался скрытыми камерами слежения. Территорию охраняли собаки; писать на воротах, что они — злые, было по меньшей мере нелепо, потому что собаки были необычайно злые и к тому же прекрасно дрессированные.
Писатель нажал на кнопку переговорного устройства.
— Кто? — раздался жизнерадостный голос Грязнова.
— Это… Это мы, Александр Владимирович, — наклонившись к самому микрофону, ответил Писатель. — Откройте, пожалуйста.
— А я вас вижу, — засмеялся Грязнов. — Улыбнитесь, вас снимают скрытой камерой. Подождите, сейчас я за вами приду, — добавил он уже серьезно, — а иначе — собаки разорвут.
— Да уж. Они у вас свирепые; особенно Голиаф, — усмехнулся Писатель.
Радушный хозяин провел своих гостей в дом. На асфальтированной площадке перед крыльцом стоял черный "Мерседес" Сокольского.

* * *

На первом этаже дома помещались три большие комнаты: гостиная, библиотека и домашний кабинет Грязнова. Они связывались между собой дверьми; кроме того, из каждой комнаты еще одна дверь вела в общий коридор. Коридор этот огибал по периметру весь первый этаж; две лестницы вели наверх, под ними размещались разнообразные подсобные помещения.
На втором этаже располагались четыре уютные спальни: по две в каждом крыле; между собой они не соединялись.
В гостиной уже был накрыт праздничный стол; Грязнов радостно потер руки, словно в предвкушении чего-то интересного, и пригласил всех рассаживаться.
На столе стояло шесть приборов; больше никого не ждали. Грязнов со своей женой Светланой, Сокольский с Людмилой и Писатель с Мариной — вот и все.
Мужчины сняли пиджаки и сидели в одних рубашках; несмотря на вечер, было довольно жарко.
На Светлане красовалось изумрудно-зеленое платье с большими золочеными пуговицами; на запястьях — массивные золотые браслеты; на пальцах — золотые кольца; туфли с яркой позолотой и кремовые чулки с блестящей золотой нитью; Людмила была одета в бледно-розовое платье с глубоким вырезом; в талии крепко перехвачено широким белым поясом; такие же белые туфельки; чулки телесного цвета; пышная высокая прическа; на стройной обнаженной шейке — тонкая золотая цепочка.
Первый тост провозгласил хозяин. Он встал и, подняв бокал шампанского, заявил:
— Попрошу минуточку внимания! Сегодня, в этот особенный вечер, здесь, с нами, за этим вот столом, сидит человек, с которым я связываю свои самые сокровенные надежды. Я говорю о господине Писателе. Мне посчастливилось ознакомиться с его книгой, и — говорю вам без преувеличения — я был поражен той изобретательностью, с которой он плетет свои сюжеты. Я не мог упустить такой шанс; я собираюсь издать его книгу. Мы заключили договор. Но, потрясенный его талантом и отчасти — в счет аванса за новое произведение, я хочу преподнести ему подарок: от себя лично, и от вас, я надеюсь, хотя вы еще не знакомы с его творчеством, но наверняка скоро познакомитесь, — Грязнов перевел дух; эта путаная речь давалась ему с трудом. Он собрал кожу на лбу в мясистые складки: вспоминал, все ли сказал, ничего не забыл? Решил, что все. И, набрав в грудь побольше воздуха, закончил. — Я хочу подарить ему вот это, — он перегнулся через стол к Писателю и протянул ему маленький футляр, обитый фиолетовым бархатом.
Писатель поднялся со стула, громко ахнул, всплеснул руками; для пущей выразительности покачал головой и расплылся в широкой улыбке.
— Боже мой, Александр Владимирович! Неужели? Нет, этого не может быть! Глазам своим не верю!
Грязнов энергично встряхнул рукой с футляром: мол, бери, не тяни. Писатель осторожно взял его обеими руками и открыл; из-под мягкой крышечки брызнул сноп голубых искр; перстень был великолепен. Писатель тут же надел его на мизинец, а коробочку спрятал в карман.
— Если бы вы знали, Александр Владимирович, как я об этом мечтал! — запричитал он.
Грязнов сел на место и покровительственно махнул рукой: мол, чего там, носи на здоровье.
Выпили. Писатель тут же потребовал, чтобы все снова наполнили бокалы и предложил ответный тост: за нашего — воистину — драгоценного мецената!
Выпили еще раз.
Все сидевшие за столом были не на шутку удивлены: каждый хотя бы примерно представлял себе, сколько такая вещица может стоить. Но виду никто старался не подавать. Потребовалось какое-то время, чтобы разговор снова пошел обычным порядком.
— А о чем вы пишете? — на правах хозяйки дома первой спросила Светлана, жена Грязнова; она буквально сгорала от любопытства.
— Да так, — смутился Писатель. — Обо всем.
— Он пишет такие вещи, — подхватил Грязнов, — что не поймешь: где правда, а где вымысел. Балансирует на грани, и у него это здорово получается.
— Ой, как интересно! — восхищенно сказала Светлана. — Вы как-нибудь приходите поболтать. Я вам столько всего расскажу, столько всяких случаев из жизни… Можете описать это в своих книгах.
Писатель покраснел и потянулся за салатом.
— Да я больше на фантазию полагаюсь. Выдумываю все подряд, — сказал он, разглядывая узор на скатерти.
— Напрасно! Что там ваша фантазия! В жизни иной раз такое бывает, что и нарочно не придумаешь. Ну, например, я могу рассказать вам, как два влюбленных человека, — она со значением взглянула на мужа, — всю ночь сидели в ванной и наклеивали на кафель бутерброды с красной икрой, — и она разразилась визгливым заливистым смехом. Грязнов заиграл желваками, но она этого не замечала. — Правда, смешно? Признавались друг другу в любви, намазывали хлеб красной икрой и клеили на кафель!
— Да, это смешно, — осторожно согласился Писатель и обвел глазами присутствующих, словно искал поддержки; но никто даже не улыбнулся. — Это очень смешно, — отдуваясь за всех, повторил он.
— Можете использовать это в своем новом романе, — разрешила Светлана и кокетливо стрельнула в несчастного хитрым взглядом зеленых глаз. — Но, разумеется, не упоминая никаких имен, — и она снова засмеялась.
— А вот хотите, могу подарить вам сюжет? — вступил в разговор Сокольский.
— Я весь внимание, — отозвался Писатель, накладывая себе на тарелку новую порцию салата.
— Ну, вот представьте себе, — начал Сокольский, — живет такой парень: молодой, довольно симпатичный, но только с личной жизнью ничего не получается. Ну, в смысле, женщины не хотят с ним… Ну, вы понимаете.
— Конечно, — успокоил его Писатель. — Я понимаю.
— Ну вот. И никто ему, значит, не дает. Так он что придумал, хитрец такой? Он, значит, делает девушке предложение, она соглашается, он ее до свадьбы того… Ну, вы понимаете, что я имею в виду?
— Безусловно.
— Ага. Так вот, он ее того, а потом и говорит: зачем ты мне нужна, если ты не девственница? И свадьба расстраивается. А он-то своего уже добился! И так продолжается очень долго, пока он всех баб не… Ну, понятно. Здорово, правда? — и Сокольский заржал; кадык задергался в тощей шее.
— Интересно, — поддакнул Писатель. — Может получиться неплохая психологическая драма.
— Ну, теперь моя очередь, — взял слово Грязнов. — Вот прикинь: два человека только поженились, и в первое же лето поехали в Приэльбрусье, к родственникам жены. На своей машине. Ну, тесть там, теща — все, как положено. Кормят-поят: в общем, неплохо. Если бы еще теща получше готовила…
— Мама очень хорошо готовит, — вмешалась Светлана.
— Ну, а там воздух свежий, да еще под водочку; короче говоря, сойдет, — не обращая внимания на жену, продолжал Грязнов. — Вот. И захотели они повыше в горы поехать. Муж говорит: поедем на выходные. А теща с тестем: да что там в выходные делать? Вы лучше во вторник. Или в среду. Но муж сказал: на выходные, и все тут. Вот. Съездили. Вернулись. Как раз в среду. А в четверг на тот город, где они останавливались, сель сошел. Полгорода снесло. Представляешь? А если бы он тещу послушал? А? Вот то-то и оно. Можно сказать, на волосок от смерти были. Как тебе такие совпадения?
— Да, — подтвердил Писатель. — В жизни много случайностей.
— Вот видишь, — не унимался Грязнов. — Книги-то писать — не так уж сложно. Просто надо иметь много свободного времени. А время-то — деньги!
— Деньги похожи на время только в одном смысле: и то, и другое нельзя потратить дважды, — веско сказал Писатель. Сказал, как припечатал.
Все покивали. И налили по новой.

* * *

После ужина пили кофе с коньяком и ликерами. Женщины ели мороженое; мужчины курили сигары.
Вдруг Грязнов предложил:
— А хотите, я вам погадаю? — и, не дожидаясь ответа, достал из кармана нераспечатанную колоду карт. — Этими можно, они еще неиграные. Ну, кому погадать? Давай тебе, — предложил он Марине. Марина пожала плечами и согласилась.
— Ты будешь… Бубновой дамой, — он раскидал карты в каком-то странном порядке; долго шевелил толстыми губами, приговаривая что-то невнятное, а потом выдал:
— Значит, так. На сердце у тебя печаль. Но не волнуйся, она пройдет. То, что так тебя расстроило, обернется радостью великой…
— Когда? — перебила его Марина.
— Скоро, красавица, очень скоро, — нараспев, подражая уличным гадалкам, ответил Грязнов. — Тут вот король трефовый. Неспроста это. Любит он тебя. Ага. Остыл на какое-то время, но будет любить еще сильнее. Вот и все.
— Увижу этого трефового короля — ноги переломаю! — воинственно воскликнул Писатель.
Все засмеялись: так громко и дружно, словно никогда ничего смешнее не слышали. "Может, мне стать сатириком?" — с тоской подумал Писатель.
— Теперь давай тебе погадаю, — обратился Грязнов к Сокольскому, когда общее веселье улеглось. — Ты у нас — пиковый валет. То есть — король, я хотел сказать. Король, конечно же. О-о-о! Как карта-то нехорошо легла! Ты уж извини, Влад, но тебя крупные неприятности ожидают, — Сокольский побледнел. — Неприятности эти заключены в бумагах. А бумаги — в железном ящике. А ящик тот железный — под дубом. Смотри, так и до казенного дома недалеко. Прямо рукой подать. Нет, нехорошо что-то. Не буду дальше гадать, — он смешал карты и сунул обратно в карман. Марина сидела, разрумянившаяся; она весело улыбалась. Сокольский же, напротив, был мрачнее тучи. — А знаете: вот вам на память, — Грязнов вытащил из кармана карты; поискал в колоде; одну отдал Марине, — бубновую даму тебе, — а другую — Сокольскому, — твой пиковый король.
— В общем, пора спать, — подвел итог Грязнов. — Завтра суббота; вот с утра и продолжим.
Чета хозяев занимала спальню в правом крыле дома; как раз над кабинетом Грязнова; в левом крыле разместились Сокольские: над гостиной.
Писатель с женой, посовещавшись, решили ночевать в левом крыле — по соседству с Сокольскими.

* * *

Незадолго до полуночи дом огласился истошным женским криком, который, впрочем, довольно быстро оборвался. Спустя пару минут прогремел выстрел; в притихшем доме он показался особенно громким. Писатель и Людмила спустились со второго этажа; они стояли рядом с лестницей. Прибежала взволнованная Светлана, зажгла везде свет. Не было хозяина, Сокольского и Марины. Писатель, Людмила и Светлана заглянули в гостиную — никого; хотели через внутреннюю дверь пройти в библиотеку — но она была заперта.
— Странно, — удивилась Светлана. — Обычно мы эту дверь никогда не запираем.
Они вышли из гостиной в коридор и оттуда попали в библиотеку. В библиотеке тоже было пусто. Дверь в кабинет Грязнова была приоткрыта.
— Идите сюда, — раздался вдруг сдавленный голос Сокольского. Они вошли в кабинет.
— Вот он, — сказал Сокольский, показывая себе под ноги. Подошли ближе.
Рядом с письменным столом, неловко подвернув руку, лежал Грязнов; на левой стороне груди расплывалось алое пятно.
Светлана закрыла лицо обеими руками и громко разрыдалась. Писатель наклонился над телом:
— Он мертв! — сказал он, выпрямляясь. Обернулся к остальным и повторил:
— Он мертв!!
Все стояли в оцепенении.
— Вот тебе и репка! — загадочно выразился Сокольский.
— Так! — стал распоряжаться Писатель. — Всем немедленно выйти отсюда! Ничего руками не трогать! Вы, Людмила, отведите Светлану наверх, в ее комнату. А вы, — обратился он к Сокольскому, — стойте здесь и охраняйте кабинет, чтобы никто туда не входил. Я буду звонить в милицию. Вы знаете кого-нибудь из энской милиции?
— Конечно, — ответил Сокольский. — Майора Ломакина, начальника энского уголовного розыска. Они с Александром хорошо знали друг друга.

* * *

Писатель, не желая ничего трогать на месте преступления, ушел звонить в прихожую; Светлана в сопровождении Людмилы удалилась в спальню. Сокольский выглянул в коридор: никого. Он тихонько, стараясь не шуметь, зашел в кабинет и аккуратно прикрыл за собой дверь.
На цыпочках, аккуратно ступая по мягкому ковру, он обогнул труп и направился к картине, висевшей над письменным столом. На картине был изображен могучий дуб, опоясанный массивной золотой цепью. Кота, кстати, нигде не было видно. Грязнов обычно говорил, что кот — ученый, поэтому спрятался за деревом. Бессмертное творение местного живописца было приобретено тогда еще здравствующим меценатом за три бутылки водки; это не мешало Грязнову утверждать, что картина (он говорил — холст) куплена в Москве, в некоей модной галерее за безумные деньги. Но Сокольского в данный момент интересовали отнюдь не художественные достоинства этого выдающегося полотна, а то, что за ним скрывалось. Во время своего дурацкого гаданья Грязнов выразился яснее ясного: неприятности Сокольского заключены в бумагах, бумаги — в железном ящике, а ящик — под дубом. Тут и ребенку стало бы понятно, что речь идет о сейфе; сейф был замурован в стену кабинета, а омерзительная картина маскировала дверцу.
Сокольский, чутко прислушиваясь, подошел к картине и отодвинул ее в сторону. Черт возьми! Дверца-то закрыта! Где же ключи?
Превозмогая отвращение и страх, Сокольский направился к трупу, имея твердое намерение обыскать новопреставившегося. Однако в этот момент из коридора раздался крик Писателя:
— Господин Сокольский! Влад! Где вы?
Сокольский выругался про себя и, по пути опрокинув стул, опрометью бросился к другому выходу — в библиотеку. Там он придал своему несколько коровьему лицу спокойное и даже безмятежное выражение и выглянул из библиотеки в коридор.
— Я здесь!
К нему подбежал запыхавшийся Писатель.
— Я позвонил майору Ломакину. Он велел ничего в кабинете не трогать, собраться всем в гостиной и ждать его приезда.
— Зачем в гостиной? — поморщился Сокольский. — Пусть женщины будут наверху, хотите — идите к ним, а я останусь здесь.
— Нет, — возразил Писатель. — Ломакин сказал, чтобы мы были друг у друга на виду. Он говорит, что это очень важно.
— Ну хорошо, — нехотя согласился Сокольский. — Пойдемте наверх.

* * *

Жена его, Людмила, казалось, почти не потеряла присутствия духа. Возможно, это было связано с тем, что когда-то она получила медицинское образование и даже одно время работала врачом, пока, по общему мнению подруг, не вышла столь удачно замуж.
Она отвела Светлану наверх, в спальню, уложила в кровать, налила в стакан воды.
— Светлана, где у вас аптечка? — спросила она.
— Там, в ванной, — слабым голосом ответила новоиспеченная вдова и показала дрожащей рукой на белую дверь.
Людмила вошла в ванную, заметила на стене белый шкафчик, порылась в нем и извлекла оттуда склянку корвалола. Она накапала пятнадцать капель в стакан и протянула Светлане.
— Вот, выпейте.
Светлана безмолвно повиновалась; ее трясло, как в ознобе; зубы стучали о тонкое стекло.
В это время прибежал запыхавшийся муж; с ним был Писатель.
— Люда! — крикнул он. — Майор велел собраться всем в одном месте. Пошли вниз, в гостиную.
— Что ж, это резонно, — согласилась Людмила, взяла под руку Светлану Грязнову, и они стали спускаться.
Усадив женщин за стол, который совсем еще недавно был праздничным, Писатель объявил Сокольскому:
— А теперь пойдемте искать мою жену!

* * *

Они долго не могли найти Марину. Наконец ее обнаружили, забившуюся в самый темный угол какого-то подсобного помещения, служившего мастерской и кладовкой одновременно.
Марина сидела на полу, обхватив колени руками, и тихонько подвывала. Писатель подошел ближе; увидев его, Марина снова закричала; у нее была самая настоящая истерика.
Он попытался поднять ее, но Марина начала отбиваться и даже кусаться; покидать свое укрытие она никак не хотела. Пришлось прибегнуть к помощи Сокольского.
В гостиной, в обществе четырех человек, она почувствовала себя немного спокойнее; хотя истерика и не прекратилась полностью, но Марине стало полегче.
— Людмила! — сказал писатель. — Вы не могли бы дать моей жене чего-нибудь успокаивающего? Хотя бы того же самого, что и Светлане?
— Конечно, — отозвалась Сокольская. — Корвалол ей немного поможет. Только он остался наверху, в спальне Грязновых. Я схожу.
— Подождите, — остановил ее Писатель. — Майор сказал нам быть друг у друга на виду. Это же неспроста. Давайте будем придерживаться его указаний. Идите с кем-нибудь.
— Я пойду с ней, — заявил Сокольский.
— Не думаю, что это — правильное решение. Муж да жена — одна сатана, гласит народная пословица. В случае чего ваше алиби будет недействительным.
— Что вы предлагаете? — высокомерно спросила Людмила.
— Я пойду с вами, — ответил Писатель. — Так будет лучше.
— Хорошо, — согласилась Людмила. — Пойдемте.
Через пару минут они вернулись. Людмила принялась отпаивать Марину корвалолом и для пущей эффективности била ее по щекам; но все это слабо помогало.
— Прекратите ее лупить! — в конце концов не выдержал Писатель. — Что за методы?
— У вашей жены — шок, — веско сказала Людмила. — Я пытаюсь ей помочь. Если вам от этого не по себе — отвернитесь.
— Да, мне не по себе, — нервно вскрикнул Писатель. — Я, знаете ли, не имею привычки бить свою жену.
— Смотри-ка, как она сильно переживает, — задумчиво вставил Сокольский. — Даже больше, чем Светлана.
— Что вы хотите этим сказать? — набросился на него Писатель. — Если переживает, значит, у нее есть для этого основания.
Обстановка в гостиной постепенно накалялась. В какой-то мере ее разрядил зуммер переговорного устройства.
Вздохнув, Светлана медленно встала.
— Это Ломакин, — сказала она.
— Я провожу тебя, — вызвался Сокольский. Он поспешно вскочил и бережно подхватил ее под руку. — Пойдем, — они вышли в коридор; убедившись, что их никто не видит, Сокольский нежно обнял Светлану за талию и поцеловал.

* * *

Появление майора Ломакина немного всех успокоило. Большой, грузный, с багровым лицом и тяжелыми руками, он излучал неколебимую уверенность в себе.
Майор приехал один. "Не хочу, чтобы набежали журналисты", — пояснил он. "Все-таки, насколько я понимаю, здесь собрались не самые последние люди в Энске. Так что до утра постараемся разобраться своими силами, а уж утром прибудет бригада криминалистов, и с ними — все остальные." Никто возражать не стал.
Ломакин прошел в гостиную.
— Так. А ну-ка — садитесь за стол, — скомандовал он. — Где именинник?
— Кто? — не поняла Светлана.
— Извините, профессиональный жаргон. Где труп?
Светлана нервно рассмеялась.
— Как вы смеете? — взорвался Сокольский.
— В кабинете. Это за библиотекой. Но дверь в нее закрыта, надо через коридор, — объяснил Писатель.
— Ладно. Найду. Вы сидите тут, и никуда не выходите.
Он ушел. Пять минут его не было. В гостиной воцарилось молчание. Наконец в дверном проеме показалась массивная фигура. Кряхтя, Ломакин сел во главе стола.
— Что у вас тут было?
— Просто вечеринка, — пожала плечами Светлана.
— А из еды что-нибудь осталось? — спросил майор.
— Конечно.
— И где все это?
— На кухне.
— А из выпивки?
— Там же, в холодильнике.
— Хорошо. Оставайтесь здесь, а я сейчас, — он снова ушел и скоро вернулся, толкая перед собой сервировочный столик, уставленный тарелками. В руке он держал две бутылки коньяка.
— Накрывайте — надо сначала перекусить, — он обвел пристальным взглядом присутствующих.
Людмила стала ловко расставлять тарелки.
— Ну что? Вроде я всех знаю, кроме вон той плачущей дамочки. Кто это? — спросил майор.
— Это моя жена, — с вызовом ответил Писатель. — Марина.
— Понятно. Ну что ж? Налейте всем по сто грамм. Дамочке — сто пятьдесят. Мне — двести.
Сокольский поморщился, но все же наполнил стаканы коньяком — в строгом соответствии со словами майора.
— Помянем, — выдохнул Ломакин. Выпили, не чокаясь.
Пока майор закусывал, все с нетерпением смотрели на него. Насытившись, майор отодвинул тарелку и вытер губы тыльной стороной ладони.
— Ну, что я вам могу сказать? — начал он. — Нехорошая история. В кабинете — труп хозяина дома. Убит наповал — прямо в сердце. Стреляли в упор.
— Вы уверены, что это — не самоубийство? — поинтересовался Писатель.
— Возможно. Но рядом с трупом нет пистолета. Не мог же он убить себя, а потом спрятать пистолет? Так что давайте по порядку: кто первым обнаружил труп? — и Ломакин обвел пристальным взглядом сидящих за столом.
Все взоры обратились к Сокольскому.
— Я, — понурив голову, ответил он.
Ломакин издал короткий звук, похожий на кудахтанье.
— Ну, расскажите мне все без утайки. Но предупреждаю: я вранье сразу чую!
— Мне нечего скрывать! — возмутился Сокольский. — Неужели вы думаете, что это я его убил?
— Да ничего я не думаю, голубчик. Я просто прошу вас рассказать, как вы обнаружили труп. Вот и все. Ну, приступайте.
— Около полуночи, — начал Сокольский, — я спустился из спальни в библиотеку.
— Зачем? — тут же перебил его Ломакин.
— Я… я хотел немного почитать перед сном. Не мог уснуть!
— Ну-ну, спокойнее, пожалуйста. Такая тяга к чтению весьма похвальна. Спустились, значит, и что же дальше?
— Ну… Когда я был еще на лестнице, раздался дикий женский крик. Я осторожно вошел в библиотеку; там было темно. Я смотрю — дверь, которая ведет из библиотеки в кабинет, чуть-чуть приоткрыта. И оттуда — тонкая полоска света. И вдруг — выстрел! Я… Я испугался! Понимаете? Я бросился назад и… И… И выбежал в коридор. Все было тихо. Я пересилил страх и вернулся. Вошел в кабинет и увидел лежащего на полу Александра. Ну, а тут все прибежали.
— Интересно, — задумчиво сказал майор. — И это все?
Сокольский некоторое время молчал; было видно, что он колеблется. Затем он взял себя в руки и твердо сказал:
— Это все. Больше я ничего не видел.
— Ладно, — как-то очень легко согласился Ломакин. — Остановимся пока на этом. Теперь меня интересует вот что: кто кричал? Чей женский крик слышал господин Сокольский? Ну-с, милые дамы, можете начинать.
— Я! Я его видела! — воскликнула вдруг Марина. — Я видела убийцу! — видимо, коньяк оказал на нее свое благотворное действие; дрожь понемногу прошла, и слезы обсохли. — Я хорошо его разглядела!
— Ну что ж: говорите, не томите, — подбодрил ее Ломакин.
— Я… Я не могла уснуть. Незадолго до полуночи я спустилась на первый этаж, — стала рассказывать Марина.
— Ну-ну-ну! — поднял мясистую пятерню Ломакин. — Неужто тоже за книжкой?
— Да… То есть… В общем, да.
— Вот те раз, — удивился майор. — Прямо какие-то ночные сборища книголюбов. Я всегда говорил, что чтение до добра не доводит. Ну-ну, продолжайте.
— Я зашла в гостиную, чтобы из нее попасть в библиотеку. Вот… Я подошла к двери: той, что ведет из гостиной в библиотеку, вот к этой самой двери… — Марина снова заволновалась.
— Ну, успокойтесь вы, дамочка, — пробасил майор. — Рассказывайте дальше.
— Да… Она, видите какая? Внизу деревянная, а сверху — стекло. Вот… И я внезапно уловила какое-то шевеление… Там, в библиотеке. Было темно; я стала всматриваться… И заметила Сашу! Он лежал на полу, а на груди у него была кровь! Я рванула дверь, чтобы войти в библиотеку и помочь ему, но дверь оказалась заперта! И вдруг, по ту сторону стекла, я увидела человека с пистолетом в руке! Нас разделяло только стекло двери! Он… Он был страшен! У него было ужасное лицо!
— Ну! И что же это было за лицо? — Ломакин подался всем телом вперед. — Ну же?
— Это был… Негр! — страшным шепотом завершила Марина.

* * *

Некоторое время все молчали.
— Ну вот, — разочарованно протянул Ломакин. — Так хорошо все начиналось. И вдруг — на тебе; негр! Откуда здесь взяться негру?
— Да-да, это был негр! — убежденно сказала Марина. — Я видела его только одну секунду… Я закричала и бросилась прочь… А в конце коридора обернулась; я боялась, что этот страшный негр бежит за мной. Я обернулась и увидела мужскую фигуру. Я не могла разобрать, кто это. Мужчина вошел куда-то: то ли в гостиную, то ли в библиотеку. Я хотела предупредить его, но от страха не могла сказать ни слова. Я застыла на месте… И… И в этот момент раздался выстрел! И потом…
— Постойте, — вмешался Ломакин. — Давайте-ка еще раз повторим то, что вы сейчас сказали. Итак, вы спустились вниз. Хотели взять книжку в библиотеке. Но зашли почему-то сначала в гостиную. Из нее ведет дверь в библиотеку, но она оказалась заперта. Правильно?
— Правильно, — кивнула Марина.
— Кстати, когда мы спустились, дверь действительно была заперта, — заметил Писатель. — Так ведь? — спросил он, обращаясь к Светлане. Она подтвердила.
— Подождите, дойдет очередь и до вас, — строго сказал майор. — А пока извольте сидеть молча. Итак, дамочка: из гостиной вы пробовали пройти в библиотеку, но не смогли по причине закрытой двери? Так? Хорошо. А потом — следите внимательно! — сквозь стекло двери вы увидели Грязнова, лежащего на полу библиотеки; на груди у него была кровь. Значит, он был убит; или, по меньшей мере, ранен! Хорошо. Потом вы увидели негра, которые, к слову сказать, в наших местах не водятся, но — пусть! Вы увидели негра, и этот негр был с пистолетом. Вы бросились бежать, и чуть не столкнулись с господином Сокольским: это следует из сопоставления ваших рассказов. И после этого вы услышали выстрел! Кстати, господин Сокольский тоже свидетельствует, что выстрел раздался сразу же, как только он вошел в библиотеку; здесь ваши показания совпадают. Но в остальном они коренным образом расходятся: вы видели труп в библиотеке, а Сокольский — в кабинете; вы видели труп, а потом услышали выстрел; он же сначала услышал выстрел, а потом обнаружил труп; наконец, вы видели негра, а он — нет… Или, может быть, тоже видели? — Ломакин обернулся к Сокольскому.
Тот криво усмехнулся в ответ:
— Нет, негров я там не встречал.
— Ну вот, — Ломакин удовлетворенно потер руки, — он не видел негра. Скажите честно, дамочка, может быть, у вас были еще какие-нибудь видения?
— А еще я видела, — заявила Марина; видимо, она решила идти до конца, — как сразу после выстрела из Сашиного кабинета выбежала женщина в длинном халате.
— Что еще за халат? — снисходительно нахмурившись, спросил Ломакин.
— Длинный белый халат, с поясом и капюшоном; на спине — вышитые золотом птицы с большими и острыми носами, — пояснила Марина. — Она выскочила из Сашиного кабинета прямо в коридор.
— А вы? Наблюдали женщину в халате? — ехидно осведомился Ломакин у Сокольского.
— Я? — переспросил тот. — Нет, женщины не было. И такого халата я вообще никогда не видел.
— Прекратите! — вдруг словно очнулась Светлана. — Прекратите называть его Сашей. Он вам не Саша! В лучшем случае — Александр!
— Да… — Марина уткнула лицо в ладони и беззвучно заплакала; плечи ее тряслись.
— Действительно, дорогая… — робко подал голос Писатель. — Вы были не так близко знакомы, чтобы… Люди могут подумать… В общем, не стоит так говорить. Ладно?
Вместо ответа Марина разрыдалась в голос.
— Ну вот что, — поморщился Ломакин. — От вас, я вижу, толку большого не будет. Вы можете идти наверх: прилягте, глядишь — и полегчает. Вы, — обратился он к Людмиле, — проводите ее, пожалуйста.
— Вот, не забудьте корвалол, — услужливо предложил Писатель и сунул пузырек Людмиле.
— А мы продолжим нашу беседу! — со значением сказал майор. — Теперь меня интересует, откуда в этом доме могло взяться оружие?

* * *

— Но постойте, — попытался остановить его Писатель. — А как же версия с негром? Разве не могло быть такого: наемный киллер; специально приехал в Энск; убил Александра Владимировича и скрылся?
— У вас это что, семейное? Шизофрения передается половым путем? — поинтересовался Ломакин. — Как можно пробраться в дом и как можно покинуть его незамеченным? Высокий забор, камеры наблюдения, собаки… Как? По воздуху?
— А если здесь есть подземный ход? — сощурился Писатель. — Что вы на это скажете?
— Все, — грубо отрубил Ломакин. — Будете говорить только тогда, когда я разрешу.
— Но постойте! — все же не унимался Писатель. — А женщина в халате? Это тоже выдумка?
— Будь по вашему, — нехотя уступил майор. — Только из уважения к пишущей братии и их безумным женам. Возьмем на заметку: женщина в длинном белом халате, с поясом и капюшоном, на спине — вышитые золотом птицы с длинными и острыми носами… Так вот, эта женщина сразу же после выстрела вышла из кабинета Грязнова.
— Как вы сказали? — перебила его Светлана. — У меня как раз такой халат. Но я не выходила из кабинета своего мужа! Я вообще все время была в спальне. Муж сказал, что ему нужно немного поработать, и спустился вниз, а я все время была в спальне, — повторила она. — И никуда оттуда не выходила.
— Вот как? — насторожился майор. — А могла, к примеру, писательская жена ранее видеть вас в этом халате?
— Вот еще! — фыркнула Светлана. — Я ношу его только дома, и только когда нет посторонних. Эта женщина у нас впервые, и я вообще не понимаю, как она сюда попала. Человек абсолютно не нашего круга, — она закатила глаза и поджала узкие губы.
— Интересно, — майор пропустил мимо ушей эти ее слова, — откуда же она узнала о существовании вашего замечательного халата? Выходит, и вправду видела?
— Конечно, видела! — торжествующе воскликнул Писатель. — А вы не верили ей: считали, что она — сумасшедшая…
— Только не надо снова про негра, — осадил его Ломакин. — Вернемся к халату. И где, по-вашему, он должен сейчас быть? — вопрос был адресован Светлане.
— Ну, где? Конечно же, на месте: в моем шкафу.
— Не сочтите за труд: покажите, пожалуйста, — попросил Ломакин. — А остальных я прошу остаться в гостиной. — Он тяжело поднялся и пошел следом за Светланой; за столом остались сидеть Писатель, Сокольский и Людмила, которая к тому времени уже вернулась. "Я дала Марине корвалол, и она уснула", — сообщила Людмила; Писатель поблагодарил ее кивком головы.

* * *

Вскоре в гостиной снова появился Ломакин. За ним семенила Светлана; от ее былой спеси не осталось и следа.
— Его кто-то украл! А раз украл — значит, из кабинета выходила не я!
— Не вижу логики в ваших словах, — пробурчал Ломакин. — Зачем кому-то потребовалось красть халат? Чтобы проникнуть в кабинет к вашему мужу? Вы думаете, он бы не разобрался, кто есть кто?
— Но это не я! Понимаете, это не я! — Светлана почти кричала.
— Потише, пожалуйста! — рявкнул майор. — Расследование продолжается! И теперь я хочу наконец выяснить, откуда в этом доме могло взяться оружие?! Кто мне ответит на этот вопрос?

* * *

— У мужа был пистолет, — сказала Светлана. — Он всегда держал его в спальне, в тумбочке рядом с кроватью.
— Так. Обязательно проверим. А еще? Ну?
— Видите ли, — немного помедлив, начал Сокольский. — Мы с Александром вместе приобретали эти пистолеты. Ну, это такой коммерческий вариант пистолета Макарова. Все документы в полном порядке… Понимаете, я и так всегда носил свой пистолет при себе… А тут… Такая странная история… Когда Александр пригласил меня на эту вечеринку, то попросил, чтобы я приехал непременно с оружием. Вот… А когда я приехал, он отобрал у меня пистолет и запер в сейф…
Ломакин фыркнул: при этом он колыхнулся всем телом.
— Действительно, странно. А, господин Сокольский? И где же теперь ваш пистолет?
— Ну, не знаю, — вспыхнул Сокольский. — Наверное, там же. В сейфе.
— Так, — процедил майор. — Кто мне покажет, где этот сейф?
— Я, — откликнулась Светлана.
— Я тоже могу, — неуверенно пробормотал Сокольский. — Это не секрет. Он — за картиной…
— Вы сидите здесь и не вставайте со стула, — оборвал его Ломакин. — Пойдемте, покажете, — обратился он к Светлане. — Хотя нет; я передумал. Лучше тоже оставайтесь. Скажите: за какой картиной?
— Там, где дуб.

* * *

На этот раз майора не было долго: около получаса. Писатель, Сокольский, Людмила и Светлана молча сидели за столом. Сокольский нервничал; Светлана злилась; Людмила сохраняла спокойствие; Писатель выглядел грустным.
Из коридора донеслось тяжелое сопение; Ломакин вошел и устало плюхнулся на стул.
— Уф! Умаялся я с вами! Гоняете, как молодого! И это — вместо того, чтобы по-человечески подойти и сказать: мол, я душегуб. Бери меня, Петр Николаевич, и не мучай понапрасну хороших людей. Так нет же! Молчите. Скрываете. Выдумываете. Но ничего — следствие на правильном пути, можете не сомневаться.
— Вы уверены, что среди нас — убийца? — тщательно подбирая слова, спросил Писатель.
— А то как же? — отозвался майор. — Он здесь. И к тому же вооружен, — Ломакин покачал большой головой; пригладил короткий ежик: жесткие волосы торчали во все стороны, как обрывки стальной проволоки. — Он, конечно, спрятал пистолет: не знал, что я приеду один. Но при случае он обязательно им воспользуется: поэтому-то я вас и не выпускаю отсюда. Дело это нехитрое: нажал на собачку — и все. Тут не требуется ни большой силы, ни большого ума. Напрашивается вывод: убийцей вполне могла быть женщина. Следовательно, я подозреваю вас всех, — и он пристально посмотрел каждому в глаза.

* * *

— Ну, а теперь, — продолжал майор, — следствие сообщит вам некоторые сведения: убийца их и так знает, а остальным будет интересно услышать. Так вот: сейф закрыт. Ключей — ни в карманах одежды убитого, ни где-нибудь в кабинете — нет. Где еще ваш муж мог хранить ключи?
— Он всегда держал их при себе, — еле слышно ответила Светлана.
— А что он хранил в этом сейфе, вы знаете?
— Да… Самые важные финансовые документы и…
— Ну, говорите, что еще? Все равно это станет известно! — наседал Ломакин.
— И еще — завещание. Он недавно составил завещание.
— Вот! — Ломакин поднял толстый красный палец. — Завещание! И кому же он все отписал, вы не в курсе?
— Я не знаю. Он не показывал, — Светлана опустила голову.
— А ведь, пожалуй, если бы завещания не было, то все имущество досталось бы вам? Не так ли? Детей-то у вас нет, — безжалостно заключил майор.
— Как вы смеете?! — возмутился Сокольский. — Что вы такое говорите?
— Я знаю, что я говорю! — резко отшил его Ломакин. — Пистолетика-то в тумбочке не оказалось. Вы понимаете, что это значит?
— Это ничего не значит! — заносчиво воскликнул Сокольский.
Ломакин густо покраснел, повернулся всем телом к Сокольскому и, брызгая капельками слюны, прорычал:
— Нет, господин хороший! Это очень много значит! Грязнов убит из пистолета. В этом доме всего два пистолета: ваш и его собственный. Но ведь ваш заперт в сейфе? Или нет?
— Я уже сказал вам, что да, — прерывающимся голосом подтвердил Грязнов.
— Тогда из какого же оружия убили Грязнова? А? Задачка не из сложных, вы не находите? — Ломакин торжествующе усмехнулся. — Тот, другой, пистолет лежал в тумбочке. Госпожа Грязнова утверждает, что из спальни никуда не выходила. Значит, кроме нее и взять-то больше некому. Мотив нам известен. Осталось только найти оружие. А также — ключи от сейфа и документы. Но это — утром, когда приедут мои оперативники.
Светлану разобрал нервный смех:
— Послушайте, я уже устала объяснять. Я не убивала своего мужа. Я бы никогда не стала этого делать.
— Хорошо, — подмигнул ей Ломакин. — Верю. А кто, по-вашему, мог бы это сделать? Господин Сокольский? Не случайно же он первым оказался на месте преступления? И, кстати, неспроста же пропали ключи от сейфа? Мы ведь пока не можем проверить: правда ли он положил туда свой пистолет или, не ровен час, обманул? А, господин Сокольский?
Сокольский вздрогнул всем телом:
— Говорю же вам: я не убивал!
Ломакин вдруг совершенно изменился; он бесформенной массой расплылся на стуле и махнул лопатообразной ладонью:
— Да и Бог с вами! Не хотите признаваться — ну и не надо. Скоро утро; приедут мои ребята, обыщут весь дом, перевернут здесь все и найдут пистолет. Вот тогда-то и будет ясно, кто убийца. А мы пока просто поболтаем. Чтобы не так скучно было. Вот, к примеру, вы, господин Писатель… Вы не заметили за ужином ничего странного? Может, случилось что-то необычное?
Писатель наморщил лоб.
— Да нет, пожалуй, ничего.
— Ну, попытайтесь вспомнить, — настаивал Ломакин. — Говорят, что Писатели — народ наблюдательный. А? Не позорьте профессию.
— Ну… — начал вспоминать Писатель. — Вроде ничего странного не произошло. Хотя…
— Ну-ну?
— Хотя было. После ужина Грязнов вызвался гадать…
Сокольский пошел красными пятнами.
— Да. Он гадал моей жене и Владу. Как-то странно гадал. Неумело. Жене моей… Впрочем, это неважно.
— Почему же? — возразил майор. — Это может быть очень важно. Выкладывайте.
— Ну… — Писатель был явно смущен. — Нагадал какую-то любовь с трефовым королем… Будто бы между ними что-то было, потом остыло, а потом снова будет. Ерунда, одним словом! Я знаю свою жену; она никогда мне не изменяла. А вот Сокольскому…
— Говорите же, друг мой!
— А Сокольскому он нагадал казенный дом. Сказал: неприятности твои — в бумагах, а бумаги — в железном ящике… Я так понимаю: в железном ящике — это значит в сейфе! А железный ящик — под дубом. Вот только при чем здесь дуб? — Писатель развел руками.
— Я вам объясню, — успокоил его Ломакин. — Сейф в кабинете Грязнова расположен аккурат за картиной; а на картине этой — дуб. Ясно? — и он засмеялся; да так заразительно, что и Писатель не мог удержаться. Людмила тоже хихикнула. Не смеялись только Сокольский и Светлана.
— Ну вот вам и мотив, — сквозь смех с трудом выговорил майор. — Не правда ли?
— Да, да, но постойте! — вскричал Писатель. — Он им потом дал карты. Каждому по карте.
— Каждому, вы говорите? — стал серьезным Ломакин. — И после этого они оба спустились в библиотеку? Ну вот вам и пожалуйста — еще одной загадкой меньше. Не будете ли вы столь любезны, — обратился он к Сокольскому, — показать мне карту, которую вам дал Грязнов?
— Да. Вы правы. Глупо отпираться, — Сокольский вздохнул, достал из кармана пикового короля и протянул майору. — Там написано: "Ровно в полночь в библиотеке." Он приглашал меня для разговора.
— Это многое меняет, — мрачно сказал майор.
— Простите… Не пойму, что, — встрял Писатель.
— Как что? Все!

* * *

— Вы ведь, уважаемый господин Сокольский, приходитесь покойному Грязнову компаньоном? — грозным голосом спросил Ломакин. — Или я ошибаюсь?
— Ну, в целом, можно сказать, что так, — осторожно подтвердил Сокольский.
— Ага! А какими были ваши отношения в последнее время? У вас не случалось финансовых разногласий?
— Нет. Ничего такого не было.
— Ну да. Пока мы не увидим финансовых документов — лежат они в сейфе или где-нибудь еще — мы не можем ничего утверждать наверняка, — сокрушенно произнес майор. — Но мы можем предположить, что Грязнов вызвал вас в библиотеку не случайно. Возможно, у него был к вам серьезный разговор. Возможно — настолько серьезный, что он посчитал нужным взять с собой на эту встречу пистолет, — подчеркнул Ломакин. — Тогда вырисовывается следующая картина: Грязнов поднялся в спальню, взял из тумбочки пистолет, сказал жене, что ему нужно немного поработать, и спустился в кабинет. Он положил оружие где-нибудь под рукой. В назначенный час пришел господин Сокольский. Он был вооружен; ведь господин Сокольский уже поведал нам, что всегда носит пистолет с собой. На сей раз ему улыбнулась удача: он слышит женский крик, и понимает, что эта несчастная женщина только запутает следствие. Он хладнокровно убивает Грязнова, обыскивает его, находит ключ и крадет из сейфа документы. Вдруг он замечает лежащий на столе пистолет, и тут ему приходит в голову блестящая идея. Ведь оружие-то одинаковое! Номера выбиты только на корпусе и на верхней крышке. Если поменять местами всю начинку: ствол, затвор и так далее, то получится, будто бы стреляли из пистолета Грязнова, а его пистолет останется чистым! Разобрать и снова собрать оружие, с которым постоянно имеешь дело — это вопрос одной минуты. Да что там минуты — и тридцати секунд хватило бы! Господин Сокольский делает это и запирает свой пистолет в сейф; ствол у этого пистолета — чистый! В карманах у него остается пистолет Грязнова, несколько очень важных бумаг, ради которых он, собственно, и решился на преступление, а также — ключи от сейфа. Но тут на шум выстрела прибегают остальные. Господин Писатель говорит, чтобы все вышли из кабинета, и бежит звонить мне. Женщины поднимаются наверх — пить сердечные капли, а Сокольский на какое-то время остается один. Но этого оказывается достаточно, чтобы спрятать все улики. А потом уж он рассказывает мне неправдоподобную историю о том, как Грязнов запер его пистолет в сейф. А? Посмотрите-ка, господин Писатель! Одна маленькая деталь — карта, а как она все меняет! А вы-то, небось, думали, что Ломакин — старый, толстый и глупый? Не совсем так, друзья мои. Не совсем так. Но тогда получается, что женщина ни в чем не виновата? — Ломакин обратился к Светлане. — Извините, мадам. Приношу свои извинения.
Светлана демонстративно отвернулась.
Ломакин коротко хохотнул и продолжал:
— Ну что, господин Сокольский? Может, покаетесь? Чистосердечное признание, оно ведь облегчает… Работу правоохранительным органам. Хотя и несколько удлиняет срок. Я убежден, что моя версия подтвердится.
Сокольский неподвижно смотрел в стол. Было видно, что он что-то обдумывает и никак не может решиться. Наконец решился.
— Хорошо. Я все скажу. У нас действительно были некоторые… разногласия. Ну, не то, чтобы разногласия. Я думал, что Грязнов ничего об этом не узнает. Я выдал кредит одному своему приятелю. Кредит на большую сумму. Под свою личную ответственность. Конечно, я не имел права залезать в общие деньги. Я был уверен, что, если Александр проведает об этом, он наверняка не одобрит моих действий. Поэтому я все сделал тайком. Условия кредита были очень выгодные, срок возврата — короткий, проценты — высокие. Признаюсь, должник обещал меня отблагодарить; сверх процентов дать кое-что в карман. Да! Это называется предательством. По сути, я обокрал своего компаньона. Когда Грязнов пригласил меня на эту вечеринку, он сказал, что меня ожидает сюрприз. И по тому тону, которым он это сказал, я догадался, что ему стало обо всем известно. Я был в ужасе! Я не знал, как мне быть! Но я все же надеялся, что обойдется. Но потом, когда он устроил это дурацкое гаданье… Сомнений не осталось! На карте было написано: "Ровно в полночь в библиотеке." Жена спала; без пяти двенадцать я вышел из спальни. Спустился по лестнице, и тут услышал женский крик. Крик оборвался; я осторожно заглянул в библиотеку…
— Подождите, — прервал его Ломакин. — А пистолет был при вас?
Сокольский уставился на него непонимающим взглядом:
— Нет… Я же вам сказал: пистолет был у Грязнова в сейфе!
— Опять двадцать пять! — всплеснул руками майор. — Так вы что же, хотите сказать, что не убивали его?
— Конечно, нет!
— В чем же вы тогда собираетесь признаваться?
— Дайте договорить! Поверьте, мне и так нелегко это делать!
— Ну хорошо, — отступился Ломакин. — Продолжайте, не буду вам мешать.
— Так вот… Я заглянул в библиотеку; там было темно. Дверь в кабинет Грязнова была приоткрыта. И в этот момент раздался выстрел! Я бросился прочь! И увидел, как из кабинета в коридор выбежала женщина в длинном белом халате. Ну, вы знаете: халат с поясом и капюшоном, на спине вышиты золотом какие-то птицы с длинными и острыми носами… Потом я все-таки вошел в кабинет. И увидел убитого Александра.
— Почему же вы раньше об этом молчали? — посуровел майор.
— "Почему"? Господи, неужели так трудно понять? Да потому, что это была Светлана!

* * *

Напряжение, так долго копившееся в гостиной, наконец выплеснулось наружу; Светлана не могла больше сдерживаться; она закричала. Лицо ее покраснело, глаза вылезли из орбит. Она ругала Сокольского последними словами:
— Что ты мелешь, подонок? Что ты несешь, идиот?
— Прекратите! — майор хлопнул кулаком по столу. Как ни странно, это подействовало. — Почему вы решили, что это была она? Ведь лица вы не видели?
— Не видел. Лица не видел. Зато я очень часто видел этот халат… — с горькой усмешкой промолвил Сокольский.
— Интересно, при каких же это обстоятельствах? Ведь госпожа Грязнова совсем недавно заявляла, что халат этот она надевает только дома, и только когда нет посторонних.
— Дело в том, — глухим голосом сказал Сокольский, — что мы со Светланой… Уже больше года… Состоим в близких отношениях. В очень близких. Поэтому мне хорошо известно, как она выглядит в халате. Да и без него — тоже…
— Вот те раз! — тихо пробормотал майор. — Каких только мерзостей не наслушаешься, расследуя обыкновенное убийство…

* * *

— Да! — с вызовом сказала Светлана. — Я была любовницей этого ничтожества, о чем теперь очень жалею! Это ж надо: желая спасти свою шкуру, он наговаривает на меня! Еще раз повторяю: я никуда не выходила из своей спальни!
— Кто это может подтвердить? — спросил майор.
— Никто. Но я не понимаю, почему вы мне не верите! Почему вы верите этому подонку, а мне — нет? Эта полоумная нищенка, жена бездарного Писаки, наболтала черт знает что: и негра она видела, и меня в халате… А Сокольский, конечно, не знает, как ему выкрутиться, вот и хватается за любую возможность. Услышал ее бред — и повторяет. Если бы вы, товарищ Ломакин, были немного поумнее, и не держали бы нас всех в одной гостиной, то сам бы он ни за что до такой глупости не додумался!
— Послушайте! — резонно рассудил Ломакин. — Но ведь вашего халата нет в шкафу. Как вы это объясните?
— Украли! — завизжала Светлана. — Вот его жена и украла, — она ткнула пальцем в Писателя; острый ноготь был густо покрыт зеленым лаком; сверху лежал толстый слой золотого блеска. — Первый раз в приличный дом попала, вот глаза и разгорелись.
— Я не позволю! — в запальчивости выкрикнул Писатель. — Я не позволю вам оскорблять мою жену! И не вам говорить о воровстве! Ваш муж и господин Сокольский — вот уж действительно воры из воров!
Светлана презрительно сощурилась:
— И ты бы воровал, если б смог. Ты просто завидуешь, потому что не сумел оказаться в нужное время в нужном месте. Знаешь, как говорит один наш знакомый: "Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?"
Писатель отвернулся и негромко сказал:
— Зато живой и здоровый.
"Безобразной сцене должен быть положен предел", — решил Ломакин. Он поднялся из-за стола и, набрав в грудь побольше воздуху, рявкнул:
— Хватит! Пришло время объяснить кое-что…
Он не успел договорить, что же именно следует объяснить, потому что в гостиную ворвалась Марина. Она была сильно возбуждена.
— Я все поняла! — кричала Марина. — Я знаю, что здесь произошло! Я точно знаю, кто убийца!

* * *

Немая сцена… Чтобы ее описать, нужен талант не меньше, чем у Гоголя.
Первым пришел в себя Ломакин. Он медленно опустился на стул и, прочистив горло кашлем, тяжело уронил в сторону Сокольского:
— Налей-ка мне коньячку…
Как ни странно, того не смутило столь фамильярное обращение; не сводя с Марины завороженного взгляда, Сокольский на ощупь нашел бутылку и так же, на ощупь, налил стакан. Когда темно-коричневая липкая жидкость выплеснулась через край и попала ему на пальцы, он, не глядя, протянул стакан Ломакину.
— Ух ты, Господи, прости — стали титечки расти! — бестолковой скороговоркой пробубнил майор. И немедленно выпил.

* * *

— Да! — высоко подняв голову, торжественно сказала Марина. — Я была слепа, как и все вы! Я заблуждалась; но теперь плотная пелена спала с моих глаз… Теперь я прозреваю все; и я вижу, чья подлая рука оборвала эту славную жизнь!
— Поменьше пафоса, дорогая! — жалобно попросил Писатель. — Переходи прямо к делу.
— И как он с ней живет? — пробормотал себе под нос Ломакин. — С такой и спать-то страшно…
— Давай! Начинай бредить! — насмешливо крикнула Светлана.
"Интересно, она состоит на учете?" — профессионально подумала Людмила, но вслух ничего не сказала.
Сокольский счел благоразумным промолчать.
— Да! Этот негр долго не давал мне покоя. Я лежала — там, наверху, одна, всеми покинутая, — с надрывом сказала Марина, — а он стоял у меня перед глазами.
— Предложила бы ему лечь рядом, — неудачно пошутил Писатель.
— Сейчас не время смеяться, — замогильным голосом произнесла Марина. — Я лежала, а он стоял у меня перед глазами… И чем дольше я вглядывалась в его лицо, тем более знакомым оно мне казалось… В этом лице проступали какие-то очень знакомые черты. Но было что-то еще… Нечто такое… Я не могла сначала понять, что… Но потом поняла!
Ломакин мелко кивал, желая таким образом поощрить Марину; он обернулся и, прикрыв рот ладонью, громко прошептал:
— Не надо ее перебивать! Пусть выговорится! — затем снова повернулся к Марине и расплылся в приторной улыбке. — Продолжай, милая! Мы внимательно тебя слушаем.
— Я все поняла, когда у меня порвались колготки… Вы слышите? Порвались колготки! Может, хоть теперь вы догадаетесь? — и она протянула руки к майору.
— М-м-м… Колготки? Не знаю. Мне трудно сообразить, — смешался Ломакин. — Ведь я их почти не ношу. Нет, не знаю.
Марина рассмеялась каким-то сатанинским смехом.
— Хорошо! Даю вам еще одну подсказку! У него были пальцы! Пальцы, понимаете? Персты!
— Пальцы? — майор почесал затылок. — А что ж в этом странного? Насколько я знаю, у негров тоже бывают пальцы… И даже очень часто. Во всяком случае, не реже, чем у белых… Что в этом удивительного?
— Скажите, майор, — томным голосом проворковала Марина; она изогнулась, как кошка, и наклонилась к Ломакину. — Сколько убийств за свою службу вы раскрыли?
— Я? — майор был не на шутку озадачен. — Да уж немало. Даже и не считал. Но не меньше полусотни…
— Ни за что бы не подумала! — отрезала Марина и резко выпрямилась. — Так вот! Я вам сейчас покажу, как надо раскрывать таинственные убийства! Я уже говорила, что у меня порвались колготки, — все молча кивнули. — А одета я очень красиво. И даже, можно сказать, гармонично! Во все черное… Словно… Словно… — она тяжело задышала; на глазах появились слезы. — Словно что-то предчувствовала…
— Будет тебе, милочка! — попытался ее утешить Ломакин. — Ты же не специально так вырядилась.
То ли слова Ломакина на нее подействовали, то ли ей удалось взять себя в руки, но Марина гордо вскинула голову и продолжала:
— Я всегда беру с собой запасные колготки! И в этот раз я поступила так же. Но когда я увидела, что мои колготки порвались, я полезла в сумочку, чтобы достать запасные, и обнаружила, что они исчезли! Они исчезли!
— Смотрите, — ехидно заметила Светлана. — Сейчас она скажет, что это я их украла.
— Зачем же вам их красть? — мягко возразил Писатель. — Там нет никакого золота; они совсем не блестят.
Светлана бросила на него ненавидящий взгляд, но промолчала.
— Их украл убийца! — Марина положила конец этим пререканиям. — Украл и надел себе на голову. А я в темноте приняла его за негра! Ведь колготки-то у меня — черные!
Какой шум тут поднялся! Совершенно дикое утверждение Марины о том, что она видела негра, наконец-то получило разумное объяснение!
"Немного взбалмошная бабенка; а так ничего — толковая. И как это я сам не догадался?" — оттаял майор. И даже зааплодировал Марине:
— Браво, моя милая Агата Кристи! Так кто же напялил твои колготки на свою морду?
— Надеюсь, они были чистые? — снова подпустила яду Светлана.
— Кто скрывал свое истинное лицо под мерзкой личиной? — сузив зрачки, гневно сказала Марина. — Кто мог украсть колготки из моей сумочки? У кого — я же не зря намекала про персты! — был перстень на пальце? На пальце той руки, которая держала пистолет — это ужасное орудие ужасного убийства? Наконец, у кого была причина убить моего Сашеньку?
— Стоп! — ошалело воскликнула Светлана. — Что значит "моего Сашеньку"? Как это прикажете понимать?
— Как? А вот как — мы с ним любили друг друга! Мы с ним были друг для друга самыми близкими людьми на свете! Мы… Мы… — и Марина все же не выдержала; разрыдалась.
Все посмотрели на Писателя: кто с гневом, кто с сочувствием, кто — со злорадством.
— Так это вы были в библиотеке, господин Писатель? — спросил майор в наступившей тишине.
— Я, — тихо вымолвил он.
— Значит, это вы убили Грязнова?
— Подождите, — вдруг ясно и четко сказала Людмила. Она молчала почти весь вечер, и когда заговорила, все вдруг несказанно удивились. — Меня интересует только один вопрос: как он мог это сделать? Ведь у него не было пистолета?

* * *

И снова немая сцена: тут и Гоголь бы спасовал. Поэтому — вместо Гоголя — слово взял майор Ломакин:
— Милые дамы и господа! Как лицо официальное, заявляю: представление затянулось! Пора это прекратить! По-моему, все мы уже вплотную подошли к той грани, за которой начинается безумие! А некоторые, — он с опаской посмотрел на Марину, — ее уже перешагнули, но, надеюсь, ушли не очень далеко. Итак, публика ждет объяснений и разоблачений! Законное желание. И сейчас вы их получите! — он говорил это громко, почти кричал, а когда закончил — двери гостиной распахнулись, и на пороге возник… Грязнов, собственной персоной!

* * *

Ломакин сел и ткнул пустой стакан Сокольскому; но на этот раз Сокольский никак не отреагировал; он налил себе, залпом выпил, хотел налить еще, но бутылка уже была пуста. Ломакин обиженно нахмурился.
Писатель сидел молча; на его лице блуждала улыбка.
Марина прекратила рыдать и теперь держалась за сердце; правой рукой она подперла пышную упругую грудь так, что та едва не вываливалась из декольте; отчетливо виднелись кружевные оборки черного лифчика; впрочем, никто не обратил на это внимания; все взгляды были прикованы к восставшему из мертвых Грязнову.
Светлана быстро-быстро двигала челюстями, словно перетирала какую-то твердую пищу, и при этом злобно шипела.
Только Людмила сохраняла невозмутимое спокойствие.
Грязнов улыбался: одновременно глупо и загадочно — словно фокусник, который готовится показать свой самый лучший трюк. Он подошел к столу и встал рядом с Ломакиным.
— Дорогие гости! — весело сказал он. — Что-то я не вижу на ваших лицах радости по поводу моего чудесного воскрешения. Где же ваши улыбки? Или мертвым я вам нравился больше?
— Подлец! — качая головой, прошипела Светлана.
— Возможно, — не поворачиваясь к ней, ответил Грязнов. — Но ты тоже хороша. А я-то думал, вы сразу обо всем догадаетесь! Помнишь, — он повернулся к Сокольскому, — я говорил, что на этой вечеринке тебя ожидает сюрприз? Теперь понятно, что я имел в виду? А когда я поднимал тост за Писателя? Я же не зря упомянул про его уникальное умение плести хитроумные сюжеты. И не зря говорил про его новое произведение; про то, что вы все скоро познакомитесь с его творчеством. Вот и познакомились. Позвольте представить: автор сценария и режиссер-постановщик нашего шоу — господин Писатель!
Аплодисментов не последовало. Три пары глаз: Светланы, Сокольского и Марины, — с глухой ненавистью уставились на Писателя. Ему стало не по себе; он даже поежился.
А Грязнов продолжал:
— Конечно, свой сценарий он написал не на пустом месте. Парадокс заключается в том, что, как минимум, у двух из вас есть довольно веские причины убить меня. Вы знаете, о ком я говорю: это моя — пока еще — жена и мой компаньон.
Светлана схватила со стола тарелку и запустила ею в мужа; к счастью, она промахнулась; в противном случае эффектное разоблачение обернулось бы вульгарной дракой.
— Вот видите! — сказал Грязнов. — Представляете, что мне пришлось пережить за последнюю неделю? Дело в том, что неделю назад я объявил ей о своем завещании. Я прямо сказал: если со мной что-нибудь случится, все имущество и деньги перейдут моей любимой. Тогда я не назвал имени; это было преждевременно. Но сегодня, в вашем присутствии, я хочу это сделать.
Все почему-то посмотрели на Марину.
— Это — Людмила! — провозгласил Грязнов. — Мы давно любим друг друга, но не хотели причинять боль своим супругам. Мы постоянно откладывали объяснение. Но вдруг, в какой-то момент, я начал понимать, что за моей спиной происходят странные вещи. Я стал внимательно следить, и вот что заметил: моя жена изменяет мне с моим компаньоном! Мало того: этот компаньон обкрадывает меня! Когда сомнений больше не оставалось, я решился. Я собирался все рассказать и во всем разобраться. Но тут — подвернулся случай. Я встретил господина Писателя. Искушение было велико! Мне захотелось отомстить вам — изящно и красиво! И мне это удалось!
Светлана снова потянулась за тарелкой; Грязнов ее остановил:
— Не стоит! Если мы разведемся, ты получишь половину официально зарегистрированного имущества; если же убьешь — все достанется Людмиле.
— Я все равно раздавлю тебя, гад! — прохрипела Светлана, но тарелку все-таки положила.
— А-а-а… кровь? — прощебетала Марина; ее голосок вдруг стал тоненьким.
— Кетчуп, — покровительственно улыбнулся Грязнов. — Обыкновенный кетчуп!
— Как же ты… все это провернул? — не поднимая на Грязнова глаз, спросил Сокольский.
— Да очень просто. Писатель приехал ко мне заключать договор. Я предложил ему устроить маленькое представление. Он согласился; внимательно осмотрел весь дом и придумал сюжет. Потом я позвал вас на ужин. После ужина устроил гаданье: текст мне опять-таки сочинил Писатель. В качестве жертв были выбраны: ты и, — Грязнов галантно поклонился, — Марина. Я заранее положил в карман нераспечатанную колоду и еще две карты: бубновую даму и пикового короля. На даме было написано: "Без пяти двенадцать в гостиной." На короле: "Ровно в полночь в библиотеке." Дверь из гостиной в библиотеку мы заперли. Писатель украл у жены колготки, надел их на голову, взял пистолет, который ты, кстати, действительно отдал мне; естественно, мы вытащили оттуда патроны. Марина вошла в гостиную, затем что-то привлекло ее внимание; она подошла к стеклянной двери и заглянула в библиотеку. И, конечно же, увидела меня. Я лежал на полу: в рубашке, измазанной кетчупом. Марина хотела броситься ко мне, но дверь-то была заперта! А тут еще Писатель показался, и перепугал ее насмерть. Она закричала и кинулась прочь. Мы тоже побежали: но только в кабинет. Тут ты вошел в библиотеку. Я выстрелил — пришлось продырявить потолок! — успел запереть оба пистолета в сейф и снова улегся на ковер. Писатель взял ключи от сейфа, накинул халат, который я предусмотрительно спер из шкафа своей жены, и выбежал в коридор. Нам было интересно: станешь ты закладывать свою любовницу или нет? Сначала не стал; но потом, когда приперло — заложил, как миленький! Кстати, Писатель неспроста оставил охранять тебя кабинет: мы хотели выяснить, насколько серьезны твои намерения? Как сильно ты боишься разоблачения? Оказалось — настолько сильно, что собирался обыскивать труп. Писатель предвидел и это: он не стал уходить далеко, тем более, что звонить не требовалось: ведь майор Ломакин был в курсе дела, и должен был приехать ровно в половину первого. Вас не смутило то, что он приехал один; его объяснения показались вполне правдоподобными. Он тоже играл свою роль; произносил заранее подготовленный текст.
— Выучить его было нелегко, — добродушно усмехнулся Ломакин, — особенно мне не нравилась эта ахинея, будто пистолеты можно разобрать, поменять местами стволы, потом собрать, и ничего не будет заметно. Ерунда! Следы пороха все равно останутся: на рукоятке, на крышке… На руках, в конце концов.
— Ну, этого никто не знал: Писатель и тут рассчитал все верно, — снова взял слово Грязнов. — Майор собрал вас в гостиной не случайно: пару дней назад я установил там маленькую камеру и небольшой микрофончик. А монитор спрятал в ящике письменного стола. Очень интересно было за вами наблюдать, ей-Богу! Но настоящим сюрпризом явилась для меня та убедительность, с которой сыграла свою роль Марина. Просто великолепно! У вас чрезвычайно талантливая жена, господин Писатель!
Писатель молчал; он громко сопел, кряхтел, ерзал на стуле, и вдруг сердито сказал:
— Она не играла! Она ничего не знала о нашем плане! В том-то все и дело! И теперь я чувствую себя полным идиотом!
— Как "не играла"? — Грязнов опешил. — Неужели вы это серьезно? Нет, постойте, — он повернулся к Людмиле. — Она все придумала! Между нами ничего не было!
Марина встала, сделала несколько неверных шагов по направлению к Грязнову:
— Сашенька! Как легко ты предаешь нашу любовь! За что же ты меня так, милый? Ведь я столько вытерпела сегодня! — и упала без чувств.
— Позвольте! — Грязнов не знал, что и сказать. — Это недоразумение!
— Никакого недоразумения здесь нет, — мрачно подытожил Писатель. — Я подозревал это; и я специально ввел ее в действие, чтобы посмотреть, как она воспримет вашу мнимую смерть. Как видите, мои подозрения полностью оправдались! — он нагнулся и поднял Марину на руки.
— Так тебе и надо, придурок! — захохотала Светлана.
— Это жестоко с вашей стороны! — осуждающе сказала Людмила.
— Ты, парень, того… Перебрал немного, — тихо произнес Ломакин.
— Мы пойдем наверх, — заявил Писатель. — Как только она придет в себя, мы уедем.
Они ушли. И тут присутствующие поняли, как они противны друг другу; находиться долее вместе нельзя было ни одной минуты: Светлана злилась на коварного мужа и неверного любовника; Сокольский ощущал свое ничтожество и боялся Грязнова; Людмила жалела Марину и сердилась на Грязнова и Писателя; Ломакин чувствовал себя лишним; Грязнов, и тот выглядел растерянным — видимо, на него подействовал Маринин обморок. "А я и не замечал, что она влюблена в меня", — запоздало думал Грязнов.
Светлана ушла к себе в спальню; в соседней заперся Сокольский; Писатель с Мариной разместились в другом крыле; рядом с ними — Людмила; Грязнов с Ломакиным сидели в кабинете.

* * *

Через некоторое время Писатель спустился на первый этаж; достал спрятанные в подсобке халат и ключи от сейфа и заглянул в кабинет Грязнова.
Он положил вещи на стол и обратился к майору:
— Извините, вы не могли бы нас оставить на минутку? Я должен кое-что спросить у Александра Владимировича.
Ломакин вопросительно посмотрел на Грязнова; тот еле заметно кивнул. Ломакин пожал плечами и ушел в гостиную; выпил пятьдесят грамм коньяку и закусил. Вскоре к нему присоединился Писатель; они снова налили и выпили.
— Ну что? — коротко спросил майор.
— Не признается; говорит, между ними ничего не было, — сокрушенно ответил Писатель.
— Ясное дело. А ты чего хотел?
— Где все остальные? — спросил Писатель.
— Кто где, — ответил майор и объяснил диспозицию.
— Понятно, — задумчиво сказал Писатель. — Все забились в свои норы.
Они помолчали. Налили и выпили.
— Слушайте, майор! — вдруг обратился к нему Писатель. — Скажите мне, как мужчина мужчине: может, ее надо побить?
— А то, — ответил многоопытный майор. — Если тебе от этого полегчает — почему ж не побить?
— Да? Не знаю. Не решил еще. Я ж ее никогда раньше не бил…
— Бывает, — поддержал его майор. — Дело, в общем-то, хозяйское…
— Ну ладно, я пошел, — поднялся Писатель.
— Смотри, особо не усердствуй! — напутствовал его майор. — А то заберу за хулиганство.
— А вы, пожалуйста, вернитесь к Грязнову, проверьте сейф: на месте ли оружие и документы; ведь, если что-нибудь пропадет — обвинят во всем меня.
Писатель ушел.
Ломакин встал из-за стола и зашагал в кабинет.

* * *

Спустя пару минут сверху послышался шум: стук падающей мебели, глухие удары об стену и пронзительные женские крики. Майор одобрительно усмехнулся.
— Что там происходит? — спросил Грязнов.
— Писатель жену гоняет, — объяснил Ломакин.
— Помогите! Помогите! Он меня убьет! — кричала Марина.
Затем раздался голос Людмилы:
— Прекратите сейчас же! Я милицию вызову!
Она спустилась в кабинет и набросилась на мужчин:
— Ну что вы сидите? Он же ее убьет!
— Это их личное дело, — пожал плечами Грязнов. — Я никуда не пойду.
— Ничего. До смерти не убьет, — рассудительно заметил майор.
— Но ведь так же нельзя! Идите, хоть вы ему что-нибудь скажите: меня он не слушает, — и Людмила буквально потащила Ломакина за собой.
Ломакин громко топал по лестнице, а Людмила возмущенно приговаривала:
— Нет, ну вы подумайте! А казался таким тихоней! Еще говорил: у меня нет привычки бить свою жену!
— Надо же когда-нибудь начинать, — философски изрек Ломакин.

* * *

Они поднялись наверх; Ломакин встал перед дверью и постучал.
— А ну-ка! — заревел он страшным басом. — Перестаньте! Хватит уже! Погонял немного — и хватит!
За дверью воцарилась тишина. Но ненадолго: меньше, чем через полминуты, шум возобновился с прежней силой. Марина снова завизжала.
Ломакин, видя такое небрежение к своим словам, постучал сильнее; добротная дубовая дверь содрогнулась.
— Але, Писатель! А ну-ка, выйди на минутку. Разговор есть.
Шум опять прекратился. До Ломакина с Людмилой донеслись неразборчивые обрывки разговора; затем плеск падающей воды; и потом — скрежет ключа в замочной скважине. Дверь приоткрылась; но совсем чуть-чуть; в образовавшемся проеме показалась Марина. На нее было страшно смотреть: под глазом — синяк, платье порвано, щека исцарапана. Она стряхнула с головы клок вырванных волос и с вызовом посмотрела на Ломакина.
— Что вам от него надо? Он в ванной, моется. И вообще — по какому праву вы вмешиваетесь в нашу личную жизнь? Что вы здесь потеряли? Кто вас звал? Если хотите знать — вы даже одного его пальца не стоите; вот какой это святой человек! Да, я виновата перед ним — не спорю. Но мы сами во всем разберемся. Какого черта вы лезете? — и Марина самым бесцеремонным образом захлопнула дверь прямо перед носом у своих непрошеных спасителей.
Ломакин вовсе не удивился подобному обороту дела: за долгие годы службы в милиции он и не такое видел. Он прижался к косяку и со смехом спросил:
— Чего же ты кричала "помогите"? Тогда уж кричи что-нибудь другое!
Но Людмила была обескуражена:
— Как так можно? Домострой какой-то! Она сама себя нисколько не уважает! А я-то еще ее жалела! Нет, она заслуживает, чтобы с ней так обращались! — и она ушла к себе в спальню, громко хлопнув дверью.

* * *

Ломакин стал спускаться по лестнице. Он зашел в гостиную, пропустил еще пятьдесят грамм и вразвалочку двинулся в сторону кабинета: ему не терпелось рассказать эту веселую историю Грязнову. Настроение у майора было хорошее: за участие в спектакле Ломакин получил неплохие деньги.
Он миновал библиотеку, подошел к двери кабинета и постучал.
Ответа не последовало.
Ломакин постучал еще раз.
И снова — тишина. Томимый дурным предчувствием, Ломакин рванул дверь.
Сначала он ничего не заметил. Ломакин подошел к письменному столу ближе и тогда увидел странную картину: низко нагнувшись, Грязнов сидел в своем кресле; сверху он был накрыт халатом.
Ломакин осторожно приподнял краешек халата: вместо головы у Грязнова было настоящее месиво; кровь постепенно пропитывала плотную белую ткань. Он заглянул через плечо Грязнова: в выдвинутом ящике письменного стола стоял монитор; камера с широкоугольным объективом показывала всю гостиную и даже часть коридора. Нога майора наткнулась на что-то твердое; Ломакин опустил глаза; на полу лежало пресс-папье — большой кусок розового мрамора.
Убийство все-таки произошло: на сей раз — по-настоящему.

* * *

Хмель мигом улетучился; ведь рядом мог находиться убийца. Ломакин быстрым взглядом окинул стол; на самом видном месте лежали ключи от сейфа. Пять минут назад они вместе с Грязновым проверяли; оружие и документы были на месте. Но теперь Ломакин не поручился бы за это. Он вытащил из кармана брюк большой клетчатый платок; взял ключи и осторожно открыл сейф. Уф-ф-ф! Слава Богу, пистолеты здесь. Бумаги, вроде, тоже. Ничего не пропало. Значит, убийца не вооружен. И то ладно — у майора есть шанс дожить до пенсии. Но все равно — один он чувствовал себя неуютно. Он положил ключи в карман и подумал, что без помощника не обойтись.
Ломакин запер изнутри ту дверь кабинета, что выходила в библиотеку; сам вышел в коридор и закрыл вторую дверь снаружи.
С неожиданной легкостью он пробежал по коридору и затем стремительно преодолел два лестничных пролета. Тут он перевел дух и постучался в спальню Писателя.
— Писатель! Выходи! Скорее! — он не хотел, чтобы Людмила узнала обо всем раньше времени; не оберешься ненужных слез и истерик; они только помешают.
Писатель не торопился открывать.
— В чем дело? — спросил он через дверь. — Я уже закончил, так что можете не волноваться; никого я не убил.
Ломакин приблизил губы к притолоке и громко прошептал:
— Открывай! Открывай скорее!
Писатель недовольно покряхтел, но дверь все же открыл; он был почти без одежды; большим махровым полотенцем он вытирал мокрую голову.
— Ты-то, может, и не убил! — понизив голос, сказал Ломакин. — Нашлись другие; одевайся, пойдем!
— Да что случилось, объясните!
— Тс-с-с! — майор прижал палец к посиневшим губам. — Не ори, дурак! Бери одежду и пошли!
Писатель послушался; поспешно натянул на мокрое тело брюки, надел на босу ногу туфли и, захватив с собой рубашку, вышел к Ломакину. Тот мотнул головой: мол, спускайся за мной.
Уже на первом этаже, в коридоре, майор сказал в полный голос:
— Грязнова убили!
— Опять? — вырвалось у Писателя. И следом еще более дурацкий вопрос. — Кто?
— Да если б знать! — хлопнул себя по ляжке Ломакин. — Но тут выбор небольшой: или жена, или компаньон. Больше некому.
— Когда это произошло? — Писатель стоял в оцепенении.
— Да только что! Теплый еще! — воскликнул майор. — Пока ты бабу свою гонял, а я разнимать вас поднимался: в эти две минуты кто-то его и…
— Как же это? Выстрела-то не было!
— Да какой тут выстрел? Ты совсем заигрался! Это в книжках: из пистолета; а в жизни все по-другому, можешь мне поверить. Кухонным ножом, топором, табуретом…
— А его-то как? — Писатель то бледнел, то краснел; он затравленно озирался по сторонам.
— А его этим… Как его? Папье-маше. Прямо по тыкве — чпок! Видно, накинули на голову халат, а потом ударили, — пояснил майор.
— Мама! — икнув, сказал Писатель. — Меня сейчас стошнит.
— Иди-ка вон, выпей! — распорядился сердобольный майор. Писатель повиновался.
— Сейчас мы с тобой пойдем арестовывать убийцу! — продолжал майор.
— Нет, это без меня, — возразил Писатель. — Вызывайте подмогу и арестовывайте сами.
— Да я-то, конечно, вызову. Но пока они приедут… Мы с тобой уже все сделаем.
— У вас есть пистолет? — поинтересовался Писатель. — С пистолетом как-то спокойнее.
— Да на фига мне пистолет? — разозлился Ломакин. — Вон, в сейфе у Грязнова целых два лежит: бери любой. Только пистолет не понадобится: ты что думаешь, если бы у убийцы был пистолет, стал бы он булыжником по черепу долбить?
— Кто его знает? — задумчиво протянул осторожный Писатель. — С пистолетом надежнее.
— Да чего ты ссышь? — горячился майор. — Тут все, как дважды два… Убийство в состоянии аффекта! Что под руку подвернулось, тем и грохнули! Понимаешь? Или Грязнова, или Сокольский: мотивов-то ни у кого больше нет. Да и потом: мы все на виду были. А они, понятное дело, разозлились. Тебе бы такую подлянку кинули! Честно говоря, я их понимаю! — Ломакин заговорщически наклонился к Писателю и снова перешел на шепот. — Я думаю — это жена! Бабий почерк, можешь мне поверить! Мужик сначала все спланирует: чтоб тихо, аккуратно… А баба — ей шлея под хвост попала, и привет! Так что пойдем сначала к ней!
Писатель понял, что деваться ему некуда:
— Хорошо! Пойдемте. Только вы идите первый.
Ломакин смерил его презрительным взглядом и уверенно зашагал впереди.
Они поднялись по лестнице и прислушались: все тихо. Ломакин постучал в спальню Светланы.
— Откройте!
В ответ ни звука. Ломакин принялся стучать все громче и громче. Никакой реакции. Наконец, разозлившись, он в остервенении пнул дверь огромной ногой; так, что брюки по швам затрещали. Лязгнул сорванный замок; дверь широко распахнулась.
На кровати лежала Светлана; на ковре валялся стакан; на тумбочке стоял пузырек с корвалолом.
Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Светлана мертва.
— Вот те раз, — пробормотал майор. — Как же это так? Отравилась, что ли?
Писатель подошел и взял его под руку:
— Пойдемте-ка отсюда. Мне кажется, я начал кое-что понимать. Пойдемте, я расскажу вам все. Только давайте закроем дверь поплотнее, чтобы до приезда следственно-оперативной группы никто ничего не трогал.
У Ломакина куда-то пропал весь охотничий азарт; он согласно кивнул, закрыл дверь и пошел следом за Писателем.
В гостиной они сели за стол, налили по рюмочке.
— С самого начала мне все это ужасно не нравилось. Но я должен был честно отработать свой гонорар, — Писатель показал перстень. — Вещь-то дорогая. Я приехал к Грязнову; Светланы дома не было. Он показал мне весь дом и объяснил, чего хочет. Рассказал про завещание, про финансовые документы… Когда мы были в спальне, он произнес такую фразу: "Видишь, сколько кругом корвалола? Это она меня разжалобить хочет; ноет, что сердце у нее болит — от моей несправедливости." Он засмеялся, а потом вдруг добавил: "Подсыпать бы ей туда чего-нибудь…" Я подумал, что это — шутка. А он вдруг неожиданно оборвал разговор и говорит: "Я хочу, чтобы после нашего шоу она пила бы этот корвалол бутылками!"
— У-у-у, — понимающе протянул майор. — Вот оно что.
— Видите ли, — продолжал Писатель. — Я долго думал: ведь если он хочет развестись с женой, то должен отдать ей половину всего имущества. А это — немалые деньги. Вряд ли Грязнов так просто бы с ними расстался; он за рубль и воробья в долине загоняет. Грязнов замыслил что-то недоброе. Еще вот какие соображения у меня имеются: ведь он собирался жениться на Людмиле? А Людмила-то — врач. Она хорошо разбирается в ядах. И вообще — очень хладнокровная женщина. Понимаете, к чему я веду?
Ломакин кивнул.
— Когда Грязнова убили в первый раз, Светлана испугалась. Я попросил Людмилу отвести ее наверх и дать чего-нибудь успокаивающего. Она напоила ее корвалолом. Но! Заметьте, ничего не случилось. Потом они спустились в гостиную. И теперь корвалол потребовался моей жене. Я ходил в спальню Светланы вместе с Людмилой, и мы забрали этот пузырек. Он и сейчас в нашей комнате; жена его почти весь выпила; и совсем не отравилась. А у Светланы-то остался другой! Вам это о чем-нибудь говорит?
— Незаметно подкинула? — сурово сдвинул брови Ломакин.
— Точно. Картина вырисовывается такая: Грязнов хочет жениться на Людмиле; но отдавать деньги ему вовсе не хочется; с помощью Людмилы он готовит убийство жены; а этот бал-маскарад нужен только для прикрытия. И все бы у них получилось, но они не учли характер Светланы. Видимо, вредная баба решила: "Так не доставайся же ты никому!", улучила момент, когда никого не было, вошла в кабинет, и — ба-бах! Готово дело. Опередила муженька. Но ненамного. Она поднялась к себе в спальню, выпила корвалола: чтобы успокоиться, и — отправилась следом! Уже, наверное, догоняет его.
Майор одобрительно хмыкнул:
— Ты хоть и Писатель, а голова у тебя работает!
Писатель скромно поклонился:
— И теперь — последнее. В этом доме — два трупа. Муж и жена. Один другого стоит. Их уже не вернешь. Но давайте мыслить реально: по завещанию Людмила становится самым богатым человеком в Энске. Это факт. Если представить дело таким образом, что Светлана убила Грязнова в состоянии аффекта, а потом отравилась сама… В этом случае, я думаю, вы можете рассчитывать на благодарность со стороны Людмилы. А я? Я — человек маленький. Я буду молчать… Мое дело — фантазия. Вымысел… В реальности я не силен.
Ломакин внимательно оглядел Писателя, подвинул два стакана, наполнил их до краев. Они выпили, не чокаясь.
— Я полагаю: то, что вы сейчас сказали, является единственно правильной версией происшедшего, — официальным тоном заявил майор. — Благодарю за помощь в проведении расследования. Я иду вызывать оперативно-следственную группу.
Качнувшись, он встал из-за стола и пошел в прихожую. Там был телефон…

Необходимое послесловие, без которого мало что понятно, и которое еще больше все запутывает

На этом рукопись обрывалась. Триста страниц машинописного текста в дешевенькой серой папке — и все!
Не знаю, как вам, а мне рукопись очень понравилась; я прочитал ее за один вечер. (Если быть точным — за один вечер и одну ночь.)
Как она попала ко мне — это отдельная история: не менее загадочная и неправдоподобная, чем те, что описаны выше.
Вряд ли я смогу рассказать ее так же ярко и живо, как неизвестный Автор; поэтому не буду даже и пытаться. Приведу одни только факты.

* * *

Однажды мне случилось быть в окрестностях Коптевского рынка; там по выходным дням работает барахолка. Продавцы расстилают тряпки прямо на земле и раскладывают на них свой товар. Товар большей частью уникальный: старые вещи, монеты, книги. Помнится, я приехал, чтобы купить себе галифе из настоящего черного сукна, и к ним — кожанку, какие носили комиссары в тридцатых годах. Скажу сразу: галифе я так и не нашел, а кожанку — отыскал-таки. И, кстати, в очень хорошем состоянии. Стильная вещь, рекомендую. Но речь сейчас не о ней.
Я прогуливался по рынку и увлеченно смотрел себе под ноги. Если видел книги, то задерживался около них подольше. И одна книга привлекла мое внимание. Не могла не привлечь! Толстенный фолиант, на немецком языке, 1834 года издания, с готическим шрифтом и красивым экслибрисом на титульном листе продавался бородатым мужичком всего за два рубля. Немецкий, правда, я не знаю, но все равно купил. Дал пять рублей, и даже сдачу не потребовал. Мужичок расчувствовался чуть ли не до слез; из груды старых книг, лежавших позади него, он выудил серую картонную папочку и протянул мне. Я сначала отказался, но мужичок был настойчив. У бедных людей особенно развито чувство собственного достоинства: ведь он не попрошайничал, а торговал, пусть даже за бесценок. Стало быть, если он не мог дать сдачу (торговля не задалась, объяснил незадачливый букинист), нужно было вернуть ее товаром. Я понял, что отказываться бесполезно.
До сих пор не пойму, почему я не выбросил эту папку по дороге; я принес ее домой и начал читать. Ну, а уж когда начал, не мог оторваться.
Потом я долго терялся в догадках: как эта рукопись могла оказаться у мужичка? С трудом я дождался следующих выходных; в субботу чуть свет поспешил на станцию метро "Войковская"; оттуда — десять минут на трамвае, и оказался у цели.
Я несколько раз обошел всю барахолку, пока не увидел бородатого продавца. Спросил его про папку: откуда, мол, ты ее взял?
Видимо, мужичок окончательно пропитался духом предпринимательства (а еще говорят, что русский народ невосприимчив к переменам): он отказывался предоставить интересующую меня информацию иначе, как за вознаграждение. Наконец, когда требуемая сумма была уплачена — денежный эквивалент бутылки водки — он сообщил мне адрес неизвестного Автора. Я второпях записал его на спичечном коробке и поспешил убраться.

* * *

В карманах было немного денег; я купил недорогой коньяк — любимый напиток, если судить по тексту — лимон, шоколад и торт.
Через час я стоял перед заветной дверью. Выкурил на лестничной площадке две сигареты подряд; нервно затоптал окурки. Собрался с духом и нежно нажал розовую кнопку звонка.
По ту сторону двери послышались шаги. Щелкнул замок; на пороге стоял он, я это сразу понял!

* * *

Высокий, немного сутулый мужчина лет сорока; поредевшие черные волосы зачесаны назад.
Некоторое время мы стояли, молча разглядывая друг друга. Наконец я смог выдавить из себя смущенное "Здравствуйте!". Протянул ему папку и сказал:
— Я прочитал вашу рукопись…
Он посторонился, приглашая меня войти.

* * *

Мы сидели на кухне, пили коньяк, закусывая шоколадом и ломтиками лимона. Я осторожно поинтересовался:
— Почему вы не хотите это опубликовать?
— А зачем? — поморщился Автор. — Сто тысяч экземпляров или один: какая разница?
— Ну, все-таки… Это деньги, — неуверенно произнес я.
Он задумался. Потом ответил:
— Ну, во-первых, не такие уж и большие… А во-вторых… Литература — это не средство заработка, а, скорее — попытка оправдать смысл своего существования.
Эта фраза окончательно меня покорила; хотя был в ней элемент какого-то невинного позерства. И, тем не менее, я почувствовал себя свободнее.
— Впрочем, если ты захочешь это напечатать, я возражать не буду. Могу даже дать адрес одного хорошего издательства, — добавил он.
Конечно же, я загорелся этой идеей! Но Автор выдвинул два непременных условия: текст нельзя редактировать и, кроме того, его имя не должно стоять на обложке. Я согласился и, осмелев, спросил:
— В рукописи есть несколько моментов, которые мне не совсем понятны. Не могли бы вы кое-что объяснить?
— Валяй, — улыбнулся он.
— Ваша книга состоит из шести небольших повестей. С первыми тремя все более или менее ясно. Правда, я не мог догадаться, кто этот таинственный незнакомец. Дьявол? Слишком просто. Но в начале шестой повести четко сказано: это сам Писатель, который находится внутри сюжета. Все сразу встало на свои места. А вот четвертая и пятая… В четвертой главный герой — его фамилия Беленов — излагает одни события, а в пятой оказывается, что все было совсем иначе. Почему?
— А сам ты как думаешь? — он хитро прищурился.
— Ну-у… Я, конечно, могу ошибаться… Но мне кажется, дело тут вот в чем. Говорят, когда человек тонет, у него перед глазами встает вся его жизнь. Наверное, то же самое происходит, если человеку отрубают голову; мозг какое-то время еще живет. Значит, то, что описано в четвертой повести — это предсмертные видения.
Он одобрительно кивнул. Воодушевленный его поощрением, я продолжал:
— Там есть ключевая фраза: "Мозг еще жил; память услужливо собирала осколки воспоминаний; но только складывала их в картину чужой, не моей, жизни: ничтожная награда за мое блестящее поражение." То есть Некто, который руководит Игрой, сжалился над затравленным обезумевшим убийцей, и показал ему не то, что было в действительности.
— Верно.
— Но… Тогда получается, что Женщина, которая ехала с Беленовым в поезде, и которую он оставил на маленькой безымянной станции — это его Жизнь; он хочет к ней вернуться и не может, потому что сам уже мертв.
— Именно так, — подтвердил Автор. — Поэтому она все про него знает. Да она ведь прямо говорит об этом: "Я и есть твоя жизнь…"
— А шестая повесть, незаконченная? — меня буквально распирало от собственной проницательности. — Ведь там тоже все не просто! Это не Светлана убила Грязнова, и не Людмила отравила Светлану!
— А кто же?

* * *

— Писатель, вот кто! Этот олух Грязнов наивно полагал, что сюжет можно написать на заказ. Он мнил себя главным действующим лицом, а на поверку оказался жалкой марионеткой в руках опытного кукловода!
— Ну-ну! Интересно послушать! Давай дальше!
— Помните, когда все уже якобы раскрылось, Писатель зашел в кабинет к Грязнову: принес халат и ключи от сейфа? Там еще был Ломакин?
— И что?
— Писатель говорит майору: "Вы не могли бы нас оставить на минутку? Я должен кое-что спросить у Александра Владимировича." Я уверен, что он ничего не спрашивал. Он сказал что-то вроде: "Сиди в кабинете и никуда не выходи. Сейчас начнется самое интересное." Потом Писатель выпивает с майором рюмку коньяку и отсылает того обратно в кабинет: Ломакин должен убедиться, что Грязнов еще жив. Потом Писатель начинает бить жену; Людмила прибегает к Грязнову, но тот, памятуя наказ Писателя, не трогается с места. На выручку Марине идет майор. Когда все собираются на втором этаже, Писатель снова заходит в кабинет и предлагает Грязнову внимательно посмотреть на монитор. Грязнов поворачивается к нему спиной, Писатель накидывает на него халат — чтобы не забрызгаться кровью — и бьет его по голове тяжелым куском мрамора.
— Но как ему удается быть в двух местах одновременно? Ведь он гоняет жену?
— Вовсе нет. Выпив с Ломакиным, он не идет наверх, а прячется в подсобном помещении под лестницей. Избиение Марина инсценирует сама; пускает в ванной воду и говорит, что Писатель моется; тем самым выгадывает время. Марина — гениальная актриса, жена и сообщница! Потом, когда Людмила уходит к себе, а Ломакин спускается вниз и идет в кабинет, Писатель быстро бежит наверх и залезает под душ. Получается, что у него — алиби!
— Допустим. А как он убивает Светлану?
— Так ведь он сам рассказывает об этом Ломакину. С одной маленькой поправкой: он говорит, что пузырек с ядом подкинула Людмила, а на самом-то деле — он. Как раз тогда, когда он вместе с Людмилой ходил в спальню Грязновой за корвалолом для Марины.
— Ой-ой-ой! Какое тяжеловесное предложение! Если когда-нибудь вздумаешь писать — постарайся быть кратким и точным. Это главное. Ладно. Пусть все так. Непонятно одно: мотив? — он рассчитывал меня озадачить.
— Очень даже понятно, — парировал я. — Драгоценный перстень! Готов поспорить, что Грязнова похоронили со стразом на руке. А настоящий — остался у Писателя!
— Ты и впрямь молодец! — изумился Автор. — Я думал, что никто до этого не додумается. Может, вспомнишь заодно ключевую фразу?
— Конечно. В самом начале последней повести, в диалоге с женой. Она говорит: "Напрасно ты себя так… Демонизируешь." А он отвечает: "Наши представления о вещах очень часто не соответствуют действительности." Я прав?
Автор задумался. Потом кивнул.
— Все загадки решены, — самодовольно сказал я. — Осталась последняя деталь. Мне кажется… — тут я немного замялся, — что книга не закончена. У нее нет финала.
— Вот как? — Автор проткнул меня сверкающим взглядом; мне даже стало не по себе; впрочем, глаза его тут же погасли. — И каким ты видишь финал?
— Точно не знаю, — попытался объяснить я. — Но текст должен быть… округлым. Совершив виток, сюжет должен вернуться в ту же точку, откуда все началось.
— Я тоже так думаю, — согласился Автор. — Подожди немного, я скоро приду, — он встал и ушел в комнату.
Я разлил остатки коньяка по рюмкам. Отрезал кусочек торта и положил на тарелку. Хотелось есть.

* * *

Я приканчивал второй кусок — гораздо больший, чем первый — и так этим увлекся, что не заметил, как на пороге кухни возник Автор.
Он выглядел шикарно: черный смокинг, ослепительно белый пластрон, бабочка из фиолетового шелка, в петлице — белая роза, черные лакированные туфли с острыми носами. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня — немного свысока.
— Ты прав, — сказал он. — Совершив полный оборот, сюжет возвращается в ту же точку, откуда все началось. Но ты забыл еще одну ключевую фразу. Конец третьей повести: " Подобные вещи просто так не исчезают. Никогда! Напротив, они всегда возвращаются к своим хозяевам", — он расцепил руки, и я увидел, как на его мизинце заиграл ослепительным голубым светом крупный бриллиант.
Я похолодел. Машинально потянулся к рюмке. И немедленно выпил. Один. Что было, признаю, не совсем вежливо с моей стороны.
— Послушайте, — я сидел на расшатанном табурете и не мог подняться; поэтому смотрел на него снизу вверх. — Но это же — игра?
— Жизнь — игра. И литература — игра. Но в жизни человек — игрушка. А в литературе — игрок. Некоторые находят эту разницу весьма существенной, — веско заметил он.
— Послушайте, — я совсем растерялся. — Но должна же быть четкая грань между реальностью и вымыслом?
— Если для тебя она есть — оставь затею писать; все равно ничего не выйдет.
В страхе я бежал из квартиры таинственного незнакомца; ведь я так и не узнал его имени.

* * *

Прошло какое-то время: я чувствовал, что меня неодолимо тянет вновь его увидеть. Я не выдержал: купил бутылку коньяку и отправился к Автору. Нежно нажал на розовую кнопку звонка и замер на пороге.
Дверь открыла женщина; высокая, темноволосая, с грустными влажными глазами.
— А, это вы? — сказала она так, словно давно меня дожидалась. — Здравствуйте.
— Здравствуйте, — я покраснел; я всегда краснею, когда говорю с красивыми женщинами; не от смущения — скорее, от удовольствия. — Скажите, пожалуйста, могу я видеть… — я сообразил, что не знаю, кем доводится ей таинственный незнакомец; может быть, мужем, а, может быть, и нет. — Могу я видеть Автора?
— Он уехал, — ответила женщина. — В Энск. Пришла срочная телеграмма: от его приятеля, Ильи Ефимовича Квасного. Он собрался и сегодня утром улетел. А это он просил передать вам, — женщина обернулась, взяла пухлую папку, которая лежала на зеркальной тумбочке, и протянула мне. — Это вам, — повторила она и закрыла дверь.
Сюжет совершил полный оборот; круг замкнулся. Я окончательно перестал что-либо понимать: нахожусь я внутри круга или снаружи…

* * *

Приятная тяжесть папки вселила в мою душу уверенность и покой.
Я вернулся домой, сел на кухне, заварил крепкого чаю с лимоном и дрожащими от нетерпения руками развязал замусоленные тесемки; но открывать папку сразу не стал: потрогал, погладил ее и даже принюхался. Закурил, чтобы унять волнение. Наконец я откинул серую картонную крышку…
И рассмеялся. Право же, если бы кто-нибудь увидел меня в тот момент — наверняка бы подумал, что я тронулся рассудком.
В папке лежала стопка белой бумаги. Абсолютно чистые листы!

* * *

Я принес из комнаты стопку карандашей, навострил их и принялся писать. Девственная чистота листа поначалу пугала меня; потом страх прошел; в голове застучал копытцами маленький чертенок. Я писал, не отрываясь; иголка грифеля вычерчивала причудливую кардиограмму, в мельчайших подробностях повторяя биение моего сердца.

* * *

Интересно, а как бы вы поступили на моем месте? Хотя — неинтересно вовсе.